Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 51)

– В долгосрочной перспективе, – произнесла Найджелла вслух, придя к этому выводу.

– Да. В долгосрочной перспективе, – подхватила Марта, придя в свою очередь к абсолютно такому же выводу.

В объяснениях не было нужды. Каждая знала, что имеет в виду другая. Оставалось удивляться, как часто в отношении Фанни женщины теперь использовали словосочетание «долгосрочная перспектива».

И вот эти две женщины (одна – двоюродная сестра, другая – жена двоюродного брата) обнаружили, что кузина, к которой их привели исключительно благие намерения, любовь и сочувствие, в упор не видит собственной пользы.

С Фанни оказалось невозможно поладить. Услышав слово «юбилей», она вздрогнула и поежилась, а предложение насчет вечеринки в семейном кругу – в доме Тинтагелов или у Джорджа с Найджеллой – встретила с плохо замаскированным неприятием, которое обе кузины расценили как грубость.

Они не могли сразу заговорить о дне рождения – в столовой вертелся Сомс со своими подручными, – но Фанни, как заметила Найджелла, начала демонстрировать дурные манеры буквально с первых минут. В библиотеку, где Марта и Найджелла томились в ожидании, Фанни вошла, уже будучи чем-то раздражена, но извиниться за опоздание даже не подумала, а поцеловала кузин с обидным равнодушием. Вдобавок ее прическа имела странный вид – впервые Найджеллу взяли сомнения насчет натуральности волос Фанни. К тому же из нее было слова не вытянуть. Разговор буксовал, ибо вести его пришлось двум гостьям без поддержки хозяйки, что противоречило правилам хорошего тона. Когда же был подан кофе и слуги удалились, наконец-то оставив леди одних, когда Марта со всей мыслимой деликатностью, следя, чтобы жалость не прорвалась ни в слове, ни в интонации, завела речь о цели их с Найджеллой визита, Фанни перешла все границы.

– Марта, прошу тебя! – воскликнула она и вскинула руку, как бы желая закрыть Марте рот.

– Но, душенька, тебе, по-моему, следует посмотреть на ситуацию с другой стороны. Сама подумай: разве дожить до такого возраста – это не чудо? – вмешалась Найджелла.

– Нет. Это паскудство, – отрезала Фанни.

– Душенька! – пролепетала Марта.

– Бедняжка, – пролепетала Найджелла.

Что стояло за этим лепетом: сострадание или укор за сквернословие, – никто не смог бы объяснять.

Таким образом, разговор не задался с самого начала. Гостьи это чувствовали, но об отступлении, по крайней мере, столь скором, не помышляли. Это сознавала хозяйка, но смягчающим обстоятельством ей служил ряд утренних потрясений. И даже вне связи с потрясениями, Фанни очень не понравилась «бедняжка» в исполнении Найджеллы и «душенька» из уст Марты. Обе кузины будто извинялись перед ней за ее же грубое слово. Разумеется, Фанни для них сейчас не более чем бедняжка, но зачем говорить об этом прямо? А насчет «паскудства» – Фанни от этого определения не откажется. Ибо может ли быть что-то более прискорбное для женщины, которая, как говорил Джим, ходила «во всей красе»[35], чем дожить до пятидесяти, сделаться развалиной, но остаться в том же самом мире, где ее помнят в зените телесного совершенства? В том же мире, где обитает Эдвард – тот самый Эдвард, который когда-то давно плакал при расставании с ней, а только что, при расставании номер два, подмигнул.

От одного воспоминания Фанни содрогнулась. Ее передернуло при мысли, что она едва-едва не стала жертвой Эдвардовых обольстительных речей. А ведь манипуляции с локонами почти растрогали Фанни, почти заставили поверить, что Эдвард и впрямь любит в ней некую расплывчатую сущность, которую она упорно называла своим внутренним миром; пусть его любовь неисправимо, по-клоунски дурашлива – зато до сих пор искренна. И вот, пересекая холл на пути в библиотеку (Сомс услужливо придерживал распахнутую дверь, Эдвард молча следовал за Фанни, только не к библиотеке, а к выходу из дома, ибо Фанни покинула секретарский кабинет без единого слова или взгляда, и Эдвард, полагая, что до сих пор действовал правильно, решил удалиться и ждать, пока она дозреет), Фанни гадала, что предпочтительнее – Эдвард или одиночество. Не бог весть какая альтернатива: семейная жизнь с Эдвардом, – но все же лучше, чем ничего, ведь Эдвард, похоже, любит Фанни слишком сильно, и ему нипочем изменения в ее внешности, которые так огорчают ее саму. По крайней мере, его предложение надо обдумать. Ничего в этом дурного нет – в обдумывании.

Фанни стало стыдно. Как могла она уйти без доброго слова, без улыбки, даже без кивка? И, повинуясь порыву, вызванному раскаянием (одному из тех порывов, что так часто меняли ситуацию к худшему для ее воздыхателей), Фанни обернулась к Эдварду, чтобы степенно кивнуть ему на прощание, и что же? В этот самый миг Эдвард подмигивал Сомсу.

Эдвард. Подмигивал. Касательно Фанни. Ее же собственному дворецкому.

Эдвард и Сомс увидели, что пойманы с поличным. Сомс окаменел, потупив взор: ни дать ни взять скульптурное воплощение шока. Эдвард сразу понял, что натворил. Такого ни одна женщина не простит. Хорошенький фортель выкинула его всегдашняя жизнерадостность – проявилась, когда надо было сидеть тише воды, ниже травы. Господи! Из всех идиотов мира он, Эдвард, самый…

– Где вам знать, что такое унижение, – с неожиданным жаром сказала Фанни своим кузинам (в жар ее бросило, когда перед глазами встала сцена с подмигиванием). – Где вам знать!..

На что Марта, которая не представляла, о чем это Фанни, снова отреагировала «душенькой», а Найджелла, которая также этого не представляла, повторила свою «бедняжку».

Тогда Фанни титаническим усилием попыталась выкинуть из головы и Эдварда, и факт подмигивания. Ей предстоит обед в обществе двух кузин; она хозяйка; надо собраться и вести себя подобающим образом. Выпрямившись, напрягши позвоночник, Фанни сидела на стуле с высокой спинкой (другой такой же стул находился точно напротив и, покуда пустой, при малейшем отклонении мысли грозил вместить Джоба) и пыталась вымучить что-нибудь про юбилей (ради него кузины, похоже, и приехали), как вдруг, неожиданно для себя самой – ибо ее сознание было по края полно подмигивающим Эдвардом, довольным до омерзения, – спросила:

– Марта, Найджелла – вы помните Эдварда Монтморенси?

Обе кузины весьма удивились. Разумеется, они помнили Эдварда Монтморенси. Его помнил всякий, кто следил за карьерой Фанни. Сами они наблюдали данный роман затаив дыхание – на первых стадиях обе млели от Эдварда, потом млеть стали меньше, поскольку вышли замуж, но дыхание все равно затаивали. С детских лет Марта и Найджелла были свидетельницами ротаций на Чарлз-стрит; в свой черед там появился Эдвард Монтморенси, в свой черед получил отставку. Шумный субъект; был заметен благодаря прекрасной наружности; фонтанировал жизнелюбием; родословная сомнительная; беспардонности через край. Эдвард Монтморенси вызывал недоумение друзей Фанни; как она его терпит, почему привечает, думал каждый.

– Я прочла в «Таймс», что он вернулся, – мягко сказала Марта и чуть поежилась: к чему бы это всплыл Эдвард?

– Говорят, он по уши в долгах, – добавила Найджелла.

– Вот оно что! – произнесла Фанни, резко повернувшись к Найджелле, и после паузы, с интонацией человека, которому все стало ясно, повторила: – Вот оно что.

– Но, душенька, какая связь между его долгами и твоим юбилеем? – робко спросила Марта, а Найджелла подумала: «Неужели бедняжка Фанни нацелилась на второй раунд с Эдвардом Монтморенси?»

– Ровно никакой… разве что вот эта: я намерена игнорировать и Эдварда, и юбилей, – заявила Фанни с неуместной надменностью.

– Ты ведь сама его упомянула, милочка, – заметила Найджелла.

– Разумеется, сэра Эдварда мы проигнорируем, – заговорила Марта. – Я только за. Но юбилей надо отпраздновать. Это ведь такая дата!

– Тебя послушать – мне восемьдесят стукнет, – огрызнулась Фанни, хотя, в жизни не огрызалась.

Но ведь Эдвард… Эдвард едва не одурачил ее. Все решилось в один миг – в миг подмигивания. Фанни спасена. Тем больнее сознавать, что спасение было столь унизительным. Тут всякий начнет огрызаться.

– Ничего подобного, милочка, но ведь и полстолетия – это тоже не кот начхал, – встряла Найджелла.

«Полстолетия» звучало куда хуже, чем «пятьдесят». И Марта, огорченная прямотой Найджеллы (что это на нее нашло, она ведь в целом славная), начала торопливо излагать детали плана. Это оказалось нелегко, учитывая, что Ниггз, не будучи язвой, съязвила, а Фанни, не будучи пошлячкой, спошлила (произнесла одно из тех слов, от которых Марта тщательно оберегала своих сыновей и дочку, но которое они откуда-то все равно узнали), что вульгарный Эдвард Монтморенси затесался в разговор. Короче, Марта, и вообще-то не уверенная в своих силах, чувствовала, что не справляется.

– А главное, душенька, – сказала она, – взволнованная, простодушная, – подумай, как это приятно – справить юбилей с родными людьми, без посторонней толпы. Тебе нужно только выбрать место – либо наш дом, либо дом Джоржда и Ниггз. Мы считаем, что в такой… такой чрезвычайно…

Она запнулась, напоровшись на взгляд Фанни.

Найджелла пришла на помощь, подсказав:

– Особенный день.

– Да. В такой особенный день. Ты ведь раньше не отмечала его в семейном кругу, душенька, но мы не в обиде, мы понимаем, что тебе с нами было бы скучно, а вот теперь…