Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 43)

Любопытно, подумал Лэнкс, все больнее щипля нижнюю губу, что с помощью Фанни он когда-то вознесся на изрядные высоты, где и провел несколько недель.

И, будучи человеком щепетильным, он спросил себя: если так, не следует ли ему по дороге в контору завернуть на Чарлз-стрит, не должен ли он рассчитаться с Фанни за прошлое несколькими минутами своего драгоценного времени?

Лэнкс поехал. Велел подать себе пальто и шляпу и сел в автомобиль, что уже дожидался его, и немало вспомнилось ему за короткий этот путь. Ненавидя долги, Лэнкс радовался, что вот сейчас даст Фанни полезный совет и избавится от этого конкретного долга.

Но когда дверь, столь памятную ему, открыл бледный всклокоченный юноша в нарукавниках (судя по всему, застигнутый Лэнксом в самый разгар жестокого нервного припадка), ожило первое страшное предположение – что Фанни промоталась и в ее доме орудуют бейлифы.

Порыв расплатиться с нею за ангелов и архангелов был тотчас пересмотрен, ибо по пальцам можно пересчитать ситуации, для мужчины более неприятные, чем появление давней возлюбленной с просьбой занять денег. Такая просьба принижает давнюю возлюбленную, сказал себе Лэнкс, объясняя нежелание давать в долг; духом торгашества пятнает она воспоминания, которые время от времени все еще способны тешить.

Столь сильны были эмоции Лэнкса, что он непременно развернулся бы и ушел (и пускай всклокоченный слуга думает о нем что угодно), если бы в холле не возник дворецкий. Лэнкс мигом узнал дворецкого, даром что тот заметно сдал, даром что веки у него были припухшие. Дворецкий, на ходу влезая в рукава сюртука, выскочил из-за двери, которая, как твердо помнилось Лэнксу, вела в библиотеку.

– Да, сэр? О, сэр Перегрин! Доброе утро, сэр! – зачастил дворецкий, потрясенный встречей.

Сэр Перегрин оставил Чарлз-стрит много лет назад, но узнать его не составляло особого труда. Конечно, он постарел, несколько усох, прибавил в угрюмости и важности, но уже совсем неузнаваемым все же не стал.

– У меня назначена встреча с ее светлостью, – процедил Лэнкс, сочтя, что опухшая физиономия и заполошность дворецкого не делают дому чести. Бейлифы бейлифами, а дворецкий должен быть невозмутим.

– Конечно, сэр. Да, сэр. Да, сэр Перегрин, – пробормотал дворецкий, выказывая все признаки нервозности и в этом плане ничуть не отличаясь от всклокоченного юноши в нарукавниках.

– У ее светлости проблемы? – спросил Лэнкс.

Он сам снял и сам повесил шляпу и пальто и огляделся: где же бейлифы?

– Проблемы, сэр? О нет, сэр. Нет, сэр Перегрин.

– Ее светлость в гостиной при столовой?

– Нынче я еще не встречался с ее светлостью, сэр. Горничная ее светлости сказала, что ее светлость…

– Тогда я подожду в библиотеке, а вы доложите, что я приехал, да поскорее – у меня время ограниченно.

Дворецкий не успел остановить его – Лэнкс, который знал в этом доме каждый дюйм, пересек холл, распахнул дверь в библиотеку и вошел.

Прискорбная картина предстала его потрясенному взору. Немногое могло теперь потрясти Лэнкса, но он положительно опешил, когда понял, какого сорта вечеринку устроила здесь Фанни. В комнате, которая помнилась Лэнксу столь строгой, даже аскетичной: стены в ней были отделаны темными панелями, книжные полки уходили под самый потолок, – вчера имела место трапеза, явно сопровождавшаяся буйными выходками гостей. Сейчас небольшая группа слуг обоего пола судорожно пыталась привести библиотеку в должный вид; на появление Лэнкса слуги отреагировали затравленными взглядами, но занятия своего не прервали. Они продолжали суетиться – подметали пол, усыпанный окурками и пеплом, выносили целые подносы грязной посуды, оттирали пятна на ковре, собирали осколки стекла, не одну корзину заполнили остатками хлопушек.

Хлопушки? Лэнкс своим глазам не верил – пришлось даже воспользоваться пенсне в черной оправе. Так и есть. Они самые. Воображение отказывалось соединять Фанни с хлопушками.

Дворецкий мялся за спиной Лэнска, воздерживаясь от комментариев. «В этом доме мне больше комментариев не давать», – подумал бедняга. Пробил его час. С утра он еще, вопреки здравому смыслу, уповал на великодушие ее светлости, но теперь, когда в дом прибыл сэр Перегрин, прославленный королевский адвокат, и заявил, что у него встреча с ее светлостью, дворецкий понял: спасения нет, – и, как большинство мужей, по примеру Адама сказал себе, что во всем виновата его жена.

– Нет, здесь мне быть не годится. – Лэнкс обернулся, и нитевидный его рот более, чем обычно, стал похож на перевернутую подкову. – Я буду ждать в гостиной при столовой.

Но и гостиная при столовой, по крайней мере ее задняя часть, весьма смутила Лэнкса. Он остановился в передней части, почти не тронутой кутежом, принял сардонический вид, сунул руки в карманы и стал наблюдать за второй командой слуг, которые отчаянно взбивали подушки и чистили ковры.

Почему ни на одном из слуг лица нет от страха и спешки? Неужели Фанни пала так низко, что кутеж в ее доме привлек внимание полиции? Пожалуй, это ближе к истине, чем версия насчет бейлифов, с гадливостью подумал Лэнкс, но тут в дверном проеме возникла Мэнби, и уже одно ее появление отмело догадку Лэнкса. Постаревшая Мэнби; Мэнби, до того невозмутимая, до того солидная, что в ее присутствии гнусные подозрения не живут и пары секунд; Мэнби, которую невозможно вообразить на службе у особы, чье поведение вызывает вопросы.

Лэнкс устыдился своих подозрений, а в следующий миг Мэнби произнесла спокойно, так, словно видела Лэнкса не далее как вчера, а не восемнадцать (да, точно – восемнадцать) лет назад:

– Доброе утро, сэр Перегрин. Не угодно ли будет…

Лэнкс не дал ей договорить: шагнул к Мэнби, тепло пожал ей руку и спросил, здорова ли она. Его собственные слуги не узнали бы его по прошествии восемнадцати лет; с другой стороны, на Уилтон-Кресчент-стрит не водилось даже воспоминаний о любви.

– Да, спасибо, сэр Перегрин. Надеюсь, и вы в добром здравии, сэр, – с учтивостью ответила Мэнби. – Не угодно ли будет…

– Я смотрю, вы меня не забыли, – снова перебил Лэнкс, радуясь сам не зная чему: наверное, тому, что Мэнби ассоциировалась у него с тем единственным периодом, когда, кроме любви, ровно ничего не имело значения. «Посему со ангелы и архангелы, и со всеми сущими на небеси…»

– Конечно, я вас не забыла, сэр Перегрин. Не угодно ли будет проследовать в гостиную при покоях ее светлости?

Знакомая комната. Лэнксу показалось, что его ждет партия в шахматы: опять от камина будет исходить чудесный жар, лицо, полное небесной прелести, сблизится с его лицом над шахматной доской. Годы упали с плеч Лэнкса. Он приготовился шагнуть прямо в утраченную молодость, к утраченной своей любви. Вот сейчас его Фанни…

Нет, все не то: эта женщина не его Фанни.

«Боже милостивый», – подумал Лэнкс, когда она обернулась.

Фанни бросилась к нему, простирая руки. Она была так рада, что он пришел, испытала такое облегчение, что напрочь забыла про восемнадцать лет. А поскольку, не желая задерживать делового человека, да еще и слишком занятая своими тревогами, Фанни одевалась в спешке и в спешке наносила пудру и прочее, она и сама, если б выкроила время рассмотреть себя в зеркале, нашла бы, что вид ее как минимум странен.

«Боже милостивый», – подумал Лэнкс, и все сущие на небеси улетели в великом смущении, чтобы не возвращаться.

Лэнкс взял руки Фанни в свои, ведь когда к тебе простирают обе руки, ничего другого не остается, но пожатие вышло вялое.

– Перри, какой ты душка, что приехал, – сказала Фанни, улыбаясь Лэнксу.

И тотчас повторила его имя уже с вопросительной интонацией, поскольку разглядела выражение его лица и почувствовала вялость рукопожатия. Фанни словно вдруг усомнилась, что ведет себя правильно, и стала ощупью искать новый стиль.

– Милая моя Фанни, как у тебя дела? – спросил Лэнкс.

– Внутри я прежняя, – последовал краткий ответ.

Фанни отняла руки. Вялые пожатия были ей в новинку – и ничуть не нравились.

Лэнкс притворился, что не слышит, ибо почуял: еще шаг – и Фанни станет докучна. Может, внутри она и прежняя, но, если внутренняя сохранность не подтверждается сохранностью внешней, что в ней толку? Впрочем, обсуждать это Лэнкс не собирался.

– Итак, Фанни, чем я могу быть тебе полезен? – проговорил он и взглянул на часы.

– Если ты занят, нечего было приезжать, – фыркнула Фанни, возмущенная взглядом на часы.

– У меня есть несколько минут, и потом, ты сама просила, – терпеливо ответил Лэнкс.

Это его терпение. Значит, он не изменился. Любой женщине претит, когда мужчина говорит с ней подчеркнуто терпеливо. Фанни вспомнилось, сколь подчеркнуто терпелив был Перри на закате их дружбы. И вот он в ее доме, весь из себя терпеливый. Какая досада. Неужели, думала Фанни, косясь на Лэнксов рот, уголки этих губ и раньше опускались столь сардонически (и столь низко) по каждому поводу? Что-то она не припомнит. Нет, совершенно точно: не опускались. И если это следствие успеха – зачем такой успех?

Лэнкс между тем раздумывал о благоразумии мужчин, которые избегают встреч после многолетней разлуки. Вслух он сказал:

– Может быть, все-таки объяснишь, что я могу для тебя сделать?

– Конечно. Я в полном смятении. Это все моя прислуга, – произнесла Фанни, решив, что глупо, поддаваться импульсу и указывать Перри на дверь: раз уж он приехал, пусть выручает ее. И, простирая к Лэнксу на сей раз только одну руку (Лэнкс сделал вид, что никакая рука к нему не простерта), неожиданно добавила: – Давай не будем ссориться, Перри. А то у меня чувство, что между нами происходит затаенная ссора.