Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 42)

Бедняги. Нет, для обеих сторон ситуация сложится невыносимая. Джордж не годится. Нужен советчик более здравомыслящий. Ну и кто из мужского окружения Фанни сочтет, что своей просьбой она оказывает ему большую честь? Никто, нашептывало чутье. Эти, нынешние, вообще не друзья – тянут только на приятелей. Короче, искать надо в прошлом, может кто-нибудь из прежних поклонников с радостью окажет Фанни услугу? Вот Перри Лэнкс к примеру…

Ну конечно. Едва вспомнив о Лэнксе, Фанни поняла: он-то ей и нужен. Правда, они не виделись много лет, но какое это имеет значение, если Фанни до сих пор расположена к Перри не меньше, чем во дни тайных уроков гроссмейстера? Сам Перри наверняка уже успокоился и перерос этот свой усталый, терпеливый тон, который, к досаде Фанни, стал ему свойствен ближе к финалу их романа. Вдобавок, Перри – адвокат, и понимает, что к чему. Пожалуй, дело мелковато для его огромного профессионализма, но Перри ведь друг, может и снизойти.

Прочие обожатели не годятся. Решено: Фанни позвонит Перри Лэнксу завтра прямо с утра, попросит его дворецкого передать хозяину, как только тот вернется с уикенда в деревне, что его ждут на Чарлз-стрит. А вернется Перри рано, он ведь человек занятой, его работа начинается уже в понедельник.

Перри, стало быть. Милый Перри! В свое время Фанни его недооценила, но сейчас она гораздо мудрее.

И вот, приняв решение, Фанни позволила Мэнби ее раздеть, уложить в постель, подоткнуть одеяло и, совершенно успокоенная, тотчас уснула.

Немало воды утекло с тех времен, когда Лэнкс запросто наведывался на Чарлз-стрит. Теперь это был совсем другой человек. После расставания с Фанни у Лэнкса начался профессиональный рост. Лэнкс достиг высот почти головокружительных, а зарабатывал столько, что на предложение стать министром внутренних дел ответил снисходительной улыбкой. По натуре сухой и расчетливый, Лэнкс лишь однажды оторвался от реальности; краток был и период созерцания дивных видений и строительства воздушных замков. Чуть ли не сразу после отставки у Фанни Лэнкс всего себя посвятил обогащению. Кроме этого, ничто его не интересовало. Поглощенный этим процессом, упивающийся сознанием, что с каждым днем делается богаче, Лэнкс начисто забыл о таких вещах, как любовь и мечты.

Вот почему, когда Фанни позвонила ему, Лэнкс не сразу вспомнил, кто она такая.

В обычае у Лэнкса было в пятницу вечером уезжать из Лондона и проводить уикенд в загородном доме, но возвращался он всегда в воскресенье вечером, чтобы в понедельник собраться на службу без суеты и спешки. Он завтракал у себя на Монтегю-сквер в одиночестве (жена его принадлежала к тем особам, которым завтрак подается в постель); тут-то Фанни и позвонила.

В столовую вошла горничная (Лэнкс держал только женскую прислугу, ведь женщины не пьют виски) и доложила:

– Сэр Перегрин, вам звонит какая-то леди.

Поверх пенсне в черной оправе Лэнкс уставился на горничную. Вот недотепа – воображает, что он ответит на звонок. Лэнкс никогда сам не подходил к телефону. В офисе для этого имелись младшие клерки: они-то и доносили до Лэнкса суть звонков, – а в обоих особняках беспокоить его никому не позволял.

– Леди говорит, дело срочное, – стушевалась горничная под взглядом поверх пенсне в черной оправе.

При Лэнксе прислуга вообще всегда тушевалась – он был из тех хозяев, которые не преминут спросить, куда делись остатки окорока.

– Она назвалась? – спросил Лэнкс, вновь утыкаясь в «Таймс».

– Нет, сэр Перегрин.

– Ну так ступайте и спросите, как ее имя.

Однако прежде, чем горничная успела выйти, он сам вскочил на ноги, отбросил «Таймс» и, бормоча про себя: «Вот в такие-то моменты добродетельная жена и появляется – если, конечно, добродетельные жены вообще существуют», – пошел к телефону сам. Возможно, звонит потенциальная клиентка: клиенты осаждали Лэнкса, – но комфортное ощущение, что капитал непрестанно растет, требовало их все больше и больше. Наверное, богатая клиентка, думал Лэнкс. Не дозвонилась к нему в контору – младшие клерки, эти лоботрясы, еще не изволили явиться, чтобы отвечать на звонки, – и вот звонит домой.

– Сэр Перегрин Лэнкс у аппарата. Слушаю вас, – очень вежливо произнес Лэнкс.

– Ах, Перри, это ты? – живо отреагировали в трубке.

Перри? Никто не называл Лэнкса Перри. По крайней мере, в глаза. Нет, в детстве, конечно, его звали Перри и потом к нему так обращались некоторые женщины (таких было от силы две), но это дело давнее. Жена называла его Драконом. У нее ума не хватало понять, что кличка бесит Лэнкса. «Ну же, Дракон, – говорила жена, грозя ему пальцем, – не будь таким гадким Драконом». Прискорбно, но факт.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказал Лэнкс уже менее вежливо.

– Представиться? Да ведь это я, Фанни! Я буду очень благодарна, если…

– Фанни? – совсем невежливо перебил Лэнкс. – Какая еще Фанни, ради всего святого?

– О, Перри! Как у тебя язык поворачивается говорить: «Какая еще Фанни, ради всего святого?» – с возмущением воскликнули в трубке. – Ты притворяешься, да? Или сердишься, потому что я звоню ни свет ни заря?

– В смысле… – Лэнкс колебался, до него начинало доходить. – В смысле, это леди Фанни Скеффингтон?

– Леди Фанни Скеффингтон! – передразнили в трубке. – Похоже, ты там не один, возле телефона: кто-то слушает наш разговор. – А я вот совсем одна, бесценный Перри! – (Много лет никто не называл Лэнкса бесценным, и он воспринял обращение как издевку.) – Перри, я так устала, просто сил нет. Пожалуйста, приезжай и присоветуй мне что-нибудь, да поскорее, милый. Будь моим ангелом-хранителем, приезжай прямо сейчас – пока я не сошла вниз и не столкнулась с ними.

Столкнулась? С кем ей там предстоит столкнуться? Она что, все деньги промотала – уже и бейлифы явились имущество описывать?

Впрочем, осторожный человек такое по телефону не обсуждает. Да и вряд ли речь о бейлифах. Правда, Лэнкс краем уха слышал, что Скеффингтон погорел: ввязался в какую-то аферу в Мексике, – но ведь после развода он оставил Фанни приличную сумму. Да, теперь Лэнкс точно припомнил. Очень приличную. Не могла же Фанни спустить целое состояние? Значит, это не бейлифы, но что-то ее определенно тревожит, и ведь, если на то пошло, когда-то она…

Смутные, обрывочные воспоминания о том, что давно умерло, накатили на Лэнкса – и возымели эффект благоухания роз для иссохших ноздрей или сладкой мелодии для того, кто становится туг на ухо.

– Хорошо, – сказал он. – Я заеду по пути в Темпл. Минут через десять. Адрес прежний – Чарлз-стрит?

– Да, Чарлз-стрит. Ты ангел…

Но Лэнкс уже повесил трубку.

Вот досада, думал Лэнкс, медля отойти от телефона и пощипывая нижнюю губу, – действие, растиражированное Дэвидом Лоу[30], «Панчем» и иже с ними. Как это некстати и как глупо – возобновлять знакомство с Фанни. У Лэнкса нет времени для возобновлений, воспоминаний и воскрешений. Что умерло – то умерло, и незачем его ворошить. Вдобавок к концу романа Фанни сильно утомляла Лэнкса (память вдруг взялась проясняться). Хоть и прошло много лет, Лэнкс довольно легко вспомнил, какова стала Фанни к финалу. Да ведь она удерживала его только своей прелестью, когда миновал первый этап обожания! Она не предпринимала ни малейших усилий, чтобы приблизиться к Лэнксу в интеллектуальном плане. Мужчине нужна женщина, в которой красота сочетается с умом, ведь восторги неизбежно проходят. И Фанни могла бы развить свой интеллект – задатки у нее были, взять хотя бы ее быстрый успех в шахматах – на первых порах, пока игра ей не прискучила. Он, Лэнкс, еще тогда считал (и это тоже ему отчетливо вспомнилось), что для женщины Фанни очень неглупа и, займись саморазвитием, стала бы отличной партнершей, но поленилась: предпочла не развивать свой недюжинный ум, не пожелала стать партнершей. Лэнкс не порывал с ней дольше, чем следовало: все надеялся на нее повлиять, – не порывал, по правде говоря, пока она сама не дала ему отставку, если эти слова применимы к замещению, проведенному столь виртуозно. Слишком много ей было отпущено красоты – и слишком много власти, которую дает красота. Фанни не утруждала себя мыслительным процессом. Как всякая блудница, она жила настоящим и делала ставку только на свой внешний вид.

Что ж, красота проходит, а скука остается. Женщины с годами делаются все докучливее и положительно утомляют. Их физические и умственные дефекты, подобно булыжникам наскоро сляпанного шоссе, так и лезут на поверхность. Короче, Лэнкс не горел желанием встречаться с Фанни. Меньше всего ему хотелось видеть ее. И все же… Да, в его размышлениях присутствовало «и все же». Стоя в сумрачном холле у телефона, пощипывая нижнюю губу, Лэнкс поневоле признал, что у истории с Фанни есть и другая сторона. Разве не обязан он кое-чем этой женщине? И разве не назвал бы в свое время этот долг блаженством? Фанни – его единственная любовь; какие тут могут быть сомнения? И любовь эта ворвалась в его жизнь подобно буре, ибо, как ни странно это теперь, Лэнкс любил Фанни с неистовством, а неистовая любовь – до экстаза, до самоотрешения – возносит мужчину на высоты невероятные, где он не бывал прежде, где ему не побывать снова. И в связи с тем кратким периодом, когда он только боготворил Фанни, не помышляя о критике и не замечая недостатков, в памяти Лэнкса всплыли строки, как бы выхваченные из давно забытого контекста: «Посему со ангелы и архангелы, и со всеми сущими на небеси…» Где он это вычитал? Где мог слышать?