Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 37)

– Вы что-то ищете? – спросила Фанни, готовая помочь, хотя вопрос прозвучал глупо: из действий мисс Хислуп просто нельзя было сделать другого вывода.

– Я ищу очки, – растерянно ответила мисс Хислуп.

Нет, в чем, в чем, а в этом деле Фанни ей не помощница. С некоторых пор Фанни внутренне содрогалась, когда при ней надевали очки.

Мисс Хислуп продолжала поиски. Если как следует потянуть время, вернется Майлз и все объяснит. Ему еще раньше следовало все объяснить – когда он только привел в дом подобную особу. Мисс Хислуп, привыкшая обласкивать сестер Майлза во Христе до тех пор, пока они не высунутся из скорлупы, даже без очков видела: у этой сестры скорлупа отсутствует. Эта сестра чувствует себя вольготно, так, как будто (а) – мисс Хислуп, не полагаясь на свой склонный к ошибкам разум, освоила эту маленькую уловку: сортировать догадки по буквам, – так вот, либо эта Майлзова сестра знает его с детских лет, либо (б) ей нечего стыдиться. Если так – мисс Хислуп не просто будет лопаться от доброты и христианского терпения, которые не найдут выхода, нет: она сама сделается объектом сочувствия. Иными словами, вся ситуация выворачивается наизнанку; иными словами, грешницей оказывается не кто иная, как мисс Хислуп.

На минуту она прекратила поиски и сверху вниз уставилась на проблему в лице Фанни, а поскольку у нее была привычка в моменты растерянности сгибать и разгибать свои натруженные пальцы, именно этим мисс Хислуп и занялась.

«Прекратите!» – едва не крикнула Фанни: от хруста в суставах ее передернуло, – но вслух, понадеявшись отвлечь хозяйку от пальцев, сказала только:

– Присядьте, прошу вас.

Где это видано, чтобы кающаяся гостья предлагала присесть своей хозяйке спасительнице? Вот мисс Хислуп и не послушалась. Отчаяннее прежнего желая, чтобы вернулся Майлз, она продолжала трещать пальцами.

«Ради всего святого, перестаньте!» – хотелось взмолиться Фанни, однако она удержалась: хорошее воспитание пересилило, – зато с улыбкой, все еще надеясь отвлечь мисс Хислуп от пальцев, выразилась в том смысле, что мисс Хислуп так высока ростом, что она, Фанни, шею себе сломает, если и дальше будет смотреть на нее снизу вверх, и поэтому мисс Хислуп следует присесть. Тогда же Фанни спросила, почему у высокой мисс Хислуп такой низенький брат, а Майлз, услышав ее слова с лестничной площадки, сделал из ее записки пару берушей.

Откуда берутся братья – неважно, низенькие или рослые? Мисс Хислуп даже в свои годы имела об этом довольно смутное представление. Вообще-то привыкшая отвечать добросовестно и подробно (мисс Хислуп была из тех, кто пускается в детали, услышав: «Как поживаете?»), этот конкретный вопрос она нашла обескураживающим. Дети да благоговеют перед своими родителями, особенно – покойными; дети да отвращают взор от любого аспекта родительской жизни, который предполагает хоть малую степень неприкрытости. По крайней мере, сама мисс Хислуп инстинктивно и даже со страхом отвращает взор от всего, на чем недостает покровов.

Впрочем, гостья, кажется, ответа и не ждала. Она лишь снова предложила мисс Хислуп присесть, и мисс Хислуп, к своему удивлению, повиновалась и даже чуть не ляпнула «спасибо». С усилием она оставила в покое свои пальцы, плюхнулась на стул рядом с гостьей, почувствовала под собой что-то неуместное и обнаружила, что сидит на очках.

– Вот же они! – воскликнула мисс Хислуп, вскакивая на ноги.

– Кто? – спросила Фанни, оборачиваясь к двери.

К счастью, очки были в футляре.

Мисс Хислуп надела их; руки ее чуточку дрожали.

– Теперь я все вижу, – сказала она.

– А порой лучше бы видеть не все, – уронила Фанни.

На самом деле в данном случае Фанни ничего не имела против того, чтобы бедная мисс Хислуп прозрела. Фанни даже не отшатнулась, как отшатывалась в последнее время под пристальными взглядами. Все потому, что ее переполняла жалость к сестре Майлза, которая прозябает в этой убогой квартире и зимним вечером ужинает холодными сардинами. «Бедная, бедная мисс Хислуп, – думала Фанни, всматриваясь в исхудавшее лицо. – Бедная, простодушная, недоедающая Мюриэль; наверняка Майлз ее тиранит – тихую, кроткую, безответную». А мисс Хислуп, шокированная тем, насколько иначе все выглядит сквозь сильные линзы очков, тоже жалела свою гостью. «Бедная женщина: размалеванная, потасканная, еще улыбается, хотя в душе, конечно, обливается слезами». Мисс Хислуп в своей жалости пошла дальше Фанни – вообразила тот день, когда испарятся меха, фиалки, горничная и автомобиль. День этот ближе, много ближе, чем мисс Хислуп казалось, пока она не надела очки; о, когда будет истрачен последний грош, эта женщина закончит дни свои в канаве, как, по словам Майлза, заканчивают все нераскаявшиеся грешницы.

И вот, вообразив себе неизбежный финал, мисс Хислуп стала увереннее, а значит, и способнее к состраданию. Сострадать обреченному не трудно – это даже естественно: – проникаться жалостью ко всякому, абсолютно всякому, едва обнаружив, что он обречен. Иногда обреченность замаскирована – вот как сейчас, – но достаточно только подумать о том дне, когда от роскоши останется последняя истрепанная простыня, коей закроют тело, от капиталов – два медяка, коими придавят веки, чтобы простить еще живого, чтобы даже возлюбить его.

Так они сидели друг против друга, обуреваемые взаимной жалостью и желанием помочь. Фанни прикидывала, как добьется от Майлза разрешения прилично устроить их с Мюриэль. Мисс Хислуп прикидывала, как в качестве первого шага на пути к спасению заставит гостью умыть лицо. Элегантный костюм – теперь, когда открылось, сколь сильно ввалились щеки, какие темные тени залегли под глазами его обладательницы, – мисс Хислуп воспринимала не иначе как саван. Одежды суть возмездие за грех, как учит святой Павел, а возмездие за грех суть смерть[25]. И разве можно чувствовать что-то, кроме нежного сострадания, к несчастной, которая с головы до пят облачена в смерть?

– Как ваше имя, голубушка? – спросила мисс Хислуп, почти совсем освоившись и преисполнившись любви. – Мой брат забыл назвать его.

Фанни сказала, что ее имя – Фанни; обращение «голубушка» из уст создания столь явно более обделенного, чем она, растрогало ее до такой степени, что Фанни накрыла ладонью крупную, костистую руку мисс Хислуп.

«Бедняжка», – подумала она, коснувшись руки столь натруженной.

«Бедняжка», – подумала мисс Хислуп, коснувшись руки столь изнеженной.

Греховная рука, продолжала мысль мисс Хислуп, глядя вниз, на собственный подол, где покоились ее руки. Нет, мисс Хислуп не питала иллюзий касательно их добродетельности, ибо разве не была она подвержена приступам недовольства Майлзом? А как насчет какао, которое она тайком пила в Великий пост, не допускающий поблажек? Застукай ее Майлз с чашкой какао, что бы он сказал? Это – чаша греха, сказал бы Майлз, и был бы прав. В противном случае зачем бы мисс Хислуп глотать какао столь поспешно, зачем держать взгляд прикованным к двери и напрягать слух, зачем столь тщательно заметать следы? Или не так уж они греховны, эти нечастые чашки? Разве не сказано в Библии: «Вы узнаете их по плодам их»[26]? А что до плодов какао – разве не удваивают они силы для дальнейшего соблюдения Великого поста?

Мисс Хислуп вновь мысленно обратилась к рукам. Ее руки, думала она, свидетельствуют о трудах и стремлениях, которые, пожалуй, можно приравнять к добродетели; гостья же, судя по руке, не знала ни трудов, ни стремлений – разве только стремление к деньгам. Вдобавок, у нее ногти накрашены; каждый ноготь – дополнительное свидетельство порока. В первый момент мисс Хислуп отпрянула, но живо рассудила, что и ногти достойны жалости, ибо говорят о смерти – если, конечно, не придет спасение. И с немалой приязнью мисс Хислуп спросила (удивляясь, сколько удовольствия доставляет картина скорой смерти ближнего):

– А фамилия у вас есть?

– Есть, – улыбнулась Фанни, но улыбка была нежная и ободряющая, из тех, что адресуют больному ребенку, обещая выздоровление. – Скеффингтон.

Мисс Хислуп обрадовалась. Хорошо, что гостья сразу назвала свою фамилию. Такие женщины, как она, обычно запираются (наверное, чтобы тень позора не пала на их родителей). «Просто Дейзи», – отвечают они или – «Просто Пегги»; на прошлой неделе одна даже назвалась Вонючкой Китти. Должно быть, меховое манто оберегает не только от холода – вдобавок не подпускает к своей владелице щепетильность по отношению к родным, да и элементарную стыдливость, как не раз могла убедиться мисс Хислуп.

– Скеффингтон, – повторила она, словно ведя мысленный учет всем знакомым Скеффингтонам, а на самом деле формулируя следующую фразу, которая должна была дышать приязнью.

На одной чаше весов были накрашенные ногти и вызванная ими оторопь, на другой – закрытое простыней лицо и медяки на веках. Видение оказалось трогательнее реальности. Оторопь испарилась, и мисс Хислуп решительно заявила:

– Я буду звать вас Фанни.

– Конечно, – кивнула Фанни с чувством. – А я буду звать вас Мюриэль.

Ее слова вызвали новый приступ оторопи.

– Право, – сказала мисс Хислуп. – Право же, я…

К такому предложению она готова не была. Ни одной из спасаемых ею женщин и не снилось называть ее, мисс Хислуп, просто по имени.

– Право же… – повторила она, невольно выпрастывая руку из-под ладони своей гостьи. – Право, не знаю… И стала озираться, словно в поисках руководства к действиям, но не нашла такового: Майлз еще не вернулся, а матушка – которая, конечно, заявила бы этой Фанни без обиняков: «Вы не смеете называть мою дочь просто по имени – ваш образ жизни лишает вас этой привилегии», – была мертва.