Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 39)
– Ударился в религию, – повторила Мюриэль, обращаясь, судя по всему, к своим рукам, что лежали на коленях.
– Погодите: он был религиозен всегда, сколько я его знаю, – стояла на своем Фанни, – очень религиозен, даже меня благословлял.
– Он благословлял вас?
Мисс Хислуп вскинула голову и в полном замешательстве уставилась на эту напудренную, нарумяненную лицемерку. Неужели благословляют и на такое? Как же мало она знает, как ничтожно мало! Ее брат, посвятивший себя Богу, оказывается, усугублял свой грех богохульством…
– Ну да. И это было очень мило со стороны бедняжки Майлза, – подтвердила Фанни с кроткой улыбкой, которая сопутствует мыслям о былых воздыхателях, припомнив и воздетую руку, и дивный голос.
«Да пребудет с тобою вечно Господь всемогущий», – изрекал Майлз вместо обычного «до свидания», и Фанни это завораживало. Именно из-за этой фразы она так долго терпела Майлза.
Мисс Хислуп, едва живая от стыда за всех и вся и готовая разрыдаться, выдала чуть ли не первую в жизни колкость.
– Вы еще скажите, – заговорила она (тон был насмешливый, в глазах стояли, не собираясь отступать, слезы), – что мой брат хотел на вас жениться.
– Еще как хотел, бедняжка Майлз, – подтвердила Фанни. – Но я не из тех, кто выходит замуж.
Мисс Хислуп не выдержала: слезы полились ручьями, почва ушла из-под ног; рухнули в бездну все ориентиры, все опоры. Майлз, грешивший с одной из этих женщин, хотел взять ее в жены, но получил отказ; информация сокрушила мисс Хислуп. Чем и кем ей теперь гордиться; где в целом мире сыскать предмет поклонения?
– Очень разумно; очень, очень разумно, – всхлипывала она в припадке горечи и унижения перед онемевшей Фанни. – Удел сестры дается свыше, но от удела жены можно от… от… отказаться! – Мисс Хислуп распростерла руки на столе, легла на них седой своей головой – живое воплощение обездоленности. – Как ужасна, как несправедлива жизнь. Я так больше н-н-не могу! Я больше не хочу быть сестрой. Никем и ничем не хочу быть. Я хочу одного – убежать отсюда, укрыться… укрыться где-нибудь…
– Мюриэль, успокойтесь, – беспомощно взмолилась Фанни.
Причины припадка были ей неведомы. Майлз, судя по всему, обращался со своей несчастной сестрой еще хуже, чем подозревала Фанни, но откуда эта истерика? Может быть, она сказала что-то не то? Может быть, бедная Мюриэль слишком близко к сердцу приняла отказ Фанни выйти за ее брата? Но ведь это дело такое давнее…
Фанни встала и склонилась над Мюриэль, но та ее оттолкнула – яростно и резко. Эти фиалки… этот гадкий запах… падшая женщина позволяет себе приближаться к мисс Хислуп, душить ее приторным притворством…
Ни разу в жизни Фанни не отталкивали, тем более яростно и резко. С минуту она стояла, потрясенная до немоты, но этот страдальческий вид несчастной Мюриэль, эти залитые слезами щеки, эти безуспешные попытки встать… заставили ее позабыть про обиду; в ней осталось одно желание – утешать и успокаивать. Бедная женщина, она просто обезумела от горя. Если б не сырость, которую развела Мюриэль, Фанни обняла бы ее и расцеловала. Возможно, ее оттолкнули бы опять – ну и пусть…
– Мюриэль, вы должны объяснить, в чем причина ваших слез, – сказала Фанни, извлекая из сумочки носовой платок. – Вот, возьмите. Он чистый, я им не пользовалась.
Это было слишком для мисс Хислуп. Она выпростала руку, размахнулась, так что, платок упал на пол, вскочила, ринулась к двери, повторяя задышливо и бессвязно:
– Я его найду… я вам устрою очную ставку… он мне все расскажет, никуда не денется… потому что я не могу… я не стану… – Она распахнула дверь и крикнула, готовая выскочить вон, метаться по улицам, обшарить весь Бетнал-Грин: – Майлз! Майлз!
К счастью для репутации всех троих причастных, Майлз нашелся сразу.
Мэнби, которая и не думала уходить, которая в перерывах между своими «кхе-кхе» (перерывы делались тем короче, чем дольше Мэнби ждала в промозглой тьме) навостряла уши, как навострял их, прежде чем заткнуть, Хислуп, догадалась в итоге, что в парадном она не одна. Там, наверху, на лестничной площадке, кто-то был. И этот кто-то прислушивался к звукам, производимым ею.
Мэнби жуть взяла. Да что ж это делается по ту сторону двери, за которой скрылась ее светлость? Дверь отворилась и затворилась за миледи; через несколько минут отворилась снова и снова затворилась, но никто не спустился по лестнице. Почему? Ясно: этот кто-то остался на площадке, замер, еле дышит – потому что стережет ее.
«Гадость-то какая», – подумала Мэнби. Раньше ее слушали, только когда она говорила; теперь кому-то интересно ее молчание. Притом сам этот невидимый кто-то притаился на верхнем этаже, во мраке почти непроглядном; его и Мэнби разделяют несколько пролетов лестницы, которую не мешало бы как следует вымыть.
«Не всякая горничная ждала бы госпожу в этаком месте; тут преданность надобна вроде моей», – сказала себе Мэнби. Положение ее становилось все неприятнее, она уже не решалась покашливать – столь настороженная, потусторонняя тишина повисала после каждого ее «кхе-кхе».
Может, надо подняться, грудью встретить происходящее там, наверху? Вдруг злоумышленники выставили караульного, а сами заперлись в квартире и творят дурное с ее светлостью? Мэнби остановила только мысль о Майлзовой рясе. Джентльмены в рясах и в этих нелепых квадратных штуках с помпонами, которые они носят на головах, обычно добропорядочны, убеждала себя Мэнби, и закона не преступают. Впрочем, уверенность, и без того зыбкая, улетучивалась по мере того, как время шло, а туман, заползая в парадное через щели между косяком и дверью, худо к нему подогнанной, вынуждал Мэнби покашливать все чаще и чаще. К ее беспокойству о госпоже прибавилось беспокойство о самой себе: не схватит ли она воспаление легких, если и дальше будет торчать в холоде и сырости, и кому тогда, хворая, будет нужна?
Движимая удвоенной тревогой, Мэнби почти решилась подняться и поглядеть, кто там притаился на лестничной площадке, и вдруг, как раз когда она произвела одно «кхе-кхе» и приготовилась произвести второе (промежуток был наикратчайший), из квартиры послышался шум. Заваруха будет, живо сообразила Мэнби, крупная заваруха – такая, при которой никак нельзя присутствовать ее светлости.
Презрев страхи, Мэнби начала подъем. Со всей быстротой, на какую было способно ее дородное тело, она, пыхтя и отдуваясь, штурмовала лестницу, а Хислуп, уловив вибрации ее приближения, решил, что ему остается одно: встретить Мэнби и отвести к себе домой – иными словами, принять ситуацию. Как раз в этот миг дверь распахнулась, и Мюриэль, выкликая: «Майлз! Майлз!» – выскочила из квартиры, как полоумная.
Она едва не свалила Хислупа с ног – так близко он стоял от двери и так внезапен был ее собственный выход. К счастью, Хислуп вовремя перехватил руку Мюриэль – не то они оба попали бы в несказанно позорное положение. А поскольку никогда прежде Хислуп не замечал за сестрой даже признаков полоумия, он тотчас свалил вину на Фанни. Как Фанни это сделала и зачем, Хислуп не представлял. Одно было ясно: именно в Фанни причина буйного помешательства Мюриэль. Ибо Хислуп знал свою сестру как женщину бесцветную, лишенную эмоций и желаний, не способную к порывам. Мюриэль была словно автомат, и только бесовка вроде Фанни могла взбаламутить эту сонную душу. Если Мюриэль немедленно не замолчит, о скандале узнает весь дом. Весь Бетнал-Грин будет гудеть, если Хислуп не уймет свою сестру.
– Назад, – велел он вполголоса, свободной рукой нашаривая позади Мюриэль дверную ручку. Другая его рука, стиснув, словно клещами, запястье сестры, тащила ее обратно в квартиру.
– И ты со мной иди! – надрывалась Мюриэль, в свою очередь волоча к двери брата, притом с неменьшей мощью. («Боже, да ведь ее слышно коммунисту, что живет этажом выше; да ведь он станет высмеивать их обоих в следующей публичной речи!» – думал Хислуп.) – Ты всю правду скажешь – скажешь, глядя мне в глаза, да перед лицом этой женщины, Майлз! Я знаю! Я теперь все про тебя зна…
В этот момент подоспела запыхавшаяся Мэнби. В тусклом свете ей предстала сцена дикая и непотребная. («Ни в жизнь бы не подумала, – утверждала Мэнби позднее, описывая увиденное мисс Картрайт, – что святые отцы да ихние сестрицы этакое вытворяют. Хорош «Ислуп, нечего сказать! А еще обедал у ее светлости!»)
– Дозвольте с ее светлостью поговорить, сэр, – произнесла Мэнби самым почтительным тоном, как только малость отдышалась.
Ее присутствие, ее почтительность возымели умиротворяющее действие. Хислуп и мисс Хислуп разом прекратили потасовку. Сам факт, что в таких обстоятельствах с ними говорят почтительно, вернул обоим должную степень гордости и достоинства.
– Кто это? – спросила Мюриэль почти обычным голосом (правда, все еще тискала рукав брата).
– Горничная леди Фанни, – ответил Хислуп, выпуская ее запястье.
– Я самая и есть, мэм. Допустите к ее светлости, будьте такие добрые. – Мэнби обращалась теперь к Мюриэль, причем по-прежнему излучала почтительность, словно все случившееся минуту назад было вполне естественно для святых отцов и их близких родственников. – Час-то поздний, и шофер говорит…
Несомненно, положение спасла Мэнби. Перед лицом такой почтительности всякий живо вспомнил бы о хороших манерах; перед лицом такой невозмутимости немыслима была любая эмоция, кроме невозмутимости еще большей.