Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 32)

Записку, заодно с шиллингом, она протянула мальчугану, что случился поблизости, и попросила передать ее как-нибудь мистеру Хислупу.

– Отцу «’Ислопу? – уточнил мальчик.

– Полагаю, да, – сказала Фанни.

– Который на стуле стоит?

– Вот именно.

Уверенной рукой, как человек, который привык получать послания во время проповеди, Майлз взял у мальчугана записку, пробежал ее глазами, не сбившись с темы, и в упор взглянул на Фанни, что вклинилась в самую гущу паствы. Он воздел руку и быстро сотворил крестное знамение. Паства, несколько удивленная – обыкновенно отец ’Ислуп посреди проповеди знамений не творил, – все-таки сочла таковое необходимым приложением к словам и склонила головы, но Фанни-то знала, что крестное знамение адресовано ей, и, довольная, выдохнула про себя: «Милый, милый Майлз».

Стоп. Что он имел в виду? Что Фанни должна подождать? Что он поговорит с ней позднее? Что он дает ей отставку? Точно так же он осенил ее крестным знамением в день последнего прощания – но тогда отставку давала она. Нет, какая отставка? Майлз ее благословил, совсем как десять лет назад. Она закавычена в благословения – тогдашнее и сегодняшнее. И сразу Фанни стало легко и спокойно. Привыкшая к ощущению, что ее берегут и лелеют, в последние месяцы Фанни по нему тосковала – и вот оно вернулось.

Фанни, охваченная теплыми чувствами к Майлзу, приготовилась ждать. И вдруг спохватилась: они скоро останутся с глазу на глаз, а как она выглядит? Будет ли неуместным или неправильным открыть сумочку и привести в порядок лицо? Всего лишь припудриться – ни помадой, ни румянами, ни тушью Фанни сейчас не воспользуется. В конце концов, проповедь проходит под открытым небом, а это совсем не то, что в церкви, и вообще можно укрыться за спиной вот этого здоровяка.

Но Майлз, похоже, развил за эти годы не одно только красноречие: у него появилась нездешняя проницательность, ибо, едва Фанни шагнула за широкую спину, достала зеркальце и увидела, что с лицом срочно надо что-то делать, едва начала (со всей деликатностью и в уверенности, что ее не видят) наносить тончайший слой пудры, как Майлз, посреди своей проповеди (или рассуждения, или обращения, или бог знает чего) вдруг заговорил о блудницах.

Само по себе это, разумеется, ничего не значило – ведь каждый священник рано или поздно поднимает тему блудниц. Дело было в другом: вся Майлзова паства, как бы с целью подчеркнуть произносимое им, вдруг повернулась и уставилась на Фанни. Чистое совпадение, конечно, но оно непонятно почему так рассердило Мэнби, что она сверкнула на Фанни взглядом и выдала приглушенным, но отчетливым голосом (приглушенным потому, что почитала себя находящейся почти что в церкви, отчетливым же – потому что хотела избежать недопонимания):

– Дурное, недостойное вашей светлости место; напрасно, ваша светлость, здесь стоите.

– Не мешай, Мэнби, – парировала Фанни. На нее всегда все смотрят: она к этому привыкла, – и она не блудница – это ведь ясно; так какие могут быть проблемы? – Дай послушать.

И продолжила заниматься своим лицом (ведь невозможно, раз начав пудриться, прервать процесс на середине), удерживая нить Майлзовой речи.

Ах как он говорил! Все, чего касался его упоительный голос, мигом делалось важным и прекрасным. Что за страсть, что за убежденность! Майлз вибрировал не только голосом, а всем телом. Грешники всех сортов, блудницы, откупщики, неверные жены – все претворялись в чистое золото. Преображенный голосом Майлза, точно кистью старого мастера, каждый делался интереснейшей персоной: откупщик обретал весомость библейского персонажа, неверная жена – невесомость небесной мелодии. Когда Майлз добрался до неверных жен, его паства опять начала оборачиваться к Фанни, но Мэнби была начеку, и под ее грозными взорами любопытствующие быстро стушевались.

Сама Фанни ничего не имела ни против взглядов, ни против домыслов: пускай смотрят, пускай домысливают. Фанни не изменяла мужу – значит, и беспокоиться не о чем. Дурында Мэнби. Слуги вообще глупо ведут себя в подобных случаях – все боятся, как бы их или господ (которых они считают своей собственностью) не заподозрили в чем-нибудь неблаговидном. Жалкие создания, они лишают себя многих радостей, да и не только радостей, но еще и возвышенных наслаждений вроде поэзии, вроде ослепительных иллюзий. Ах, если бы слуги хоть вот настолечко прониклись ангельской простотой, которую дарит любовь на грани нежной дружбы – не принуждаемая законами, не отягощенная церковными клятвами, упоительная, тайная любовь! И пусть она кончается слезами, зато, пока длится, ничто в жизни так не согревает, как она, ничто так не ласкает душу. Вообще Фанни, исходя из собственного опыта, порой сомневалась, что дружба – настоящая, уютная, доверительная – возможна между людьми, которые не начали как любовники. Впрочем, Мэнби этого все равно было не понять.

Покончив с восстановлением лица, Фанни спрятала пудреницу и закрыла сумочку. Вот она и готова вместе с Майлзовой паствой пропеть финальный псалом. И она его пропела, причем получила немало удовольствия, ибо именно этот псалом хорошо помнился ей с детства, и теперь слова и мотив вернули ее в те солнечные дни, когда она была еще мала и не подозревала, что, в конце концов, сотворит с ней ее изумительная красота.

Итак, Фанни наслаждалась. Последние полчаса она провела восхитительно – все, что делала, было ей в новинку. Майлз распустил паству крестным знамением (точнее, попытался распустить, ибо паства не желала расходиться), и Фанни, чисто инстинктивно погладив свой меховой воротник и чисто инстинктивно поправив шляпку, приготовилась к не менее занятному продолжению вечера – к ужину с Майлзом, который вышел из горнила страданий усовершенствованным внешне и внутренне.

Приветствие их было кратким: Фанни проявила теплоту, Майлз – поспешность, – и тотчас повел ее к себе домой.

Мэнби увязалась за ними. Пусть госпожа не велела ей идти следом – Мэнби решила, что не потеряет миледи из виду в этаком скверном районе. Вдобавок у нее были дурные предчувствия насчет «’Ислупа – до такой степени дурные, что в мыслях Мэнби он не только обходился без первой буквы своей фамилии, но даже и без «мистера». «’Ислуп не джентльмен, – рассуждала Мэнби. – Джентльмен, которого сажали за стол на Чарлз-стрит, не полезет на стул в Бетнал-Грин». «Он низко пал, – продолжала про себя Мэнби, не знавшая жалости к низко падшим. – И зачем только миледи с ним пошла, да и куда пошла, и почему она так мила и говорлива – нешто ’Ислуп того стоит?» И Мэнби следовала за миледи, задаваясь вопросом: «Что ж дальше-то?» И встречные расступались почтительно перед ’Ислупом, давая заодно дорогу и всей маленькой процессии, но явная настороженность относилась не только к миледи, но и к ней, Мэнби.

– Знаешь, Фанни, о чем они думают? – спросил Майлз, степенно поклонившись в ответ на несколько почтительных приветствий кряду.

– Не знаю. А ты знаешь?

– Конечно. Мои чада духовные для меня вроде открытых книг. Они думают, Фанни, и надеются, что я тебя спасаю.

– И поэтому глядят на меня свысока?

– Неважно, как они глядят, – отрезал он.

– Ну что ж, милый… – (Майлз нахмурился при том самом слове, которое некогда открывало ему райские врата.) – Если так, это было бы прелестно, – произнесла Фанни и тут же получила отповедь:

– В спасении души нет ничего прелестного.

Вообще за то малое расстояние, что они успели пройти, Фанни удостоилась уже нескольких отповедей. Отповеди мешали развитию беседы, не созидали, а разрушали. Как мало изменилась Фанни, думал Хислуп. Если забыть про внешность (для которой самое подходящее определение – хаос), Фанни осталась такой же, как была: ничего, ровно ничего не вынесла она из прожитых лет. В ней все та же самоуверенность: она сомнений не допускает, что он, Хислуп, восторженно встретит любое ее игривое слово, – она так и не научилась быть серьезной. Впрочем, это общая черта всех безмозглых женщин, которых Хислуп встречал у Фанни в гостях на Чарлз-стрит. Она, по сути, вся принадлежит к Чарлз-стрит, в то время как он, хвала Господу, может с полным правом ассоциировать себя с районом Бетнал-Грин.

– Раз тебе не нравится слово «прелестно», заменю его на «чудесно», – улыбнулась Фанни.

(«Бедная женщина! Ей вообще нельзя улыбаться – каждая улыбка множит и разнообразит ее морщины», – подумал Хислуп.)

– Это будет чудесно, дорогой Майлз, если ты спасешь меня. Пожалуйста, постарайся. Я не удивлюсь, если у тебя получится. Ты способен убедить любого – в этом я даже не сомневаюсь.

Хислуп разразился новой отповедью:

– Спасение ничего общего не имеет с убеждением. Священник не убеждает, а молится – и Господь являет милость свою.

Фанни извинилась, но таким веселым тоном, будто отповеди были ей нипочем и пропела, причем выражение ее лица отнюдь не подтверждало искренность, как отметил Хислуп:

– Ах, я сегодня что ни скажу – все оказывается не к месту.

А Фанни подумала: поглядеть на Майлза – кожа да кости, зато внутри по-прежнему весьма упитан. Душа и разум жирком подбиты, как ватой.

Сдержанный Хислупов кивок показал, что извинения принимаются.

– Если с того периода, когда мои посещения Чарлз-стрит отличались регулярностью, ты, Фанни, не сделала прогресса в вопросах веры, – («Ничего себе выразился», – подумала Фанни), – значит, – так и осталась приготовишкой, что поминутно ошибается.