Элизабет Арним – Элизабет и её немецкий сад (страница 18)
Но Минора так усердно записывала, что прослушала вопрос.
– А вы, Мудрейший, можете что-нибудь предложить? – спросила Ираис у Разгневанного, который сидел молча и только выпускал в воздух клубы дыма.
– О, он у вас называется Шалфеем?[36] – вскричала Минора.
Мы с Ираис переглянулись. Между собой мы называем его совсем по-другому, но не дай Господь Минора каким-то образом об этом пронюхает и запишет в свою тетрадочку. Сейчас же Разгневанному явно не понравилось, что наша новая гостья прямо у него под носом называет его «он».
– Мужья известны своей мудростью, – мрачно изрекла я.
– Хотя и не все мудрецы становятся мужьями, – столь же мрачно сказала Ираис. – Мудрецы и мужья… Шалфей и мужья, – задумчиво продолжила она. – Вам это ничего не напоминает, мисс Минора?
– О, я поняла… Какая же я глупая! – с энтузиазмом воскликнула Минора, воздев карандаш и роясь в памяти. – Шалфей и… Ой… Да… Нет… Да, ну конечно… Ох, – разочарованно вздохнула она, – но это же так по-плебейски… Я не могу это записать.
– Что по-плебейски? – не поняла я.
– Она имеет в виду, что сочетание шалфея и лука слишком уж простонародное, – с ленцой протянула Ираис. – Но это вовсе не так, это очень вкусно.
Она встала, подошла к фортепиано, пробежалась пальцами по клавишам и запела[37].
– А вы играете на фортепиано? – спросила я Минору.
– Да, но, боюсь, давно уже не практиковалась.
На это я предпочла промолчать: я хорошо знаю, что означают такие слова и какого рода музицирование за ними может последовать.
Когда настало время расходиться по спальням, Минора вдруг заговорила на каком-то незнакомом языке. Мы замерли.
– Что это с ней такое? – прошептала Ираис.
– Я тут подумала, – Минора перешла на английский, – что вы предпочитаете разговаривать по-немецки, а я в равной степени…
– О, пожалуйста, не беспокойтесь, – возразила Ираис. – Нам нравится время от времени освежать наш английский, не так ли, Элизабет?
– Мне тоже надо время от времени говорить по-немецки, – сказала Минора. – Не хотелось бы его забыть.
– О, но разве вы не знаете этой английской песни? – Ираис, которая уже поднималась по лестнице, повернулась к нам. – «Это безрассудство – помнить, это мудрость – забывать…»
– Надеюсь, вы не будете нервничать, оставшись одна на новом месте, – торопливо сказала я.
– А в какую комнату вы ее поместили? – спросила Ираис.
– В номер двенадцать.
– О! Вы верите в привидения?
Минора побледнела.
– Что за чепуха! – сказала я. – Никаких привидений здесь нет. Спокойной ночи. Если вам что-то понадобится, там есть звонок.
– А если увидите в комнате что-то необычное, – добавила Ираис, входя в свою спальню, – не забудьте записать.
27 декабря
Сдается мне, сейчас принято считать Рождество утомительно скучным временем, когда вас принуждают объедаться и веселиться без всякого на то повода. А на самом деле, если устраивать его должным образом, это самая красивая и поэтичная из всех традиций, когда вы, в течение года относясь более-менее недружелюбно ко всем на свете, в течение целого дня обязаны быть любезными и добрыми со всеми, и уж точно очень приятно дарить подарки и не думать при этом, что вы кого-то там балуете и портите, и не страдать от этого впоследствии. Слуги – все равно что большие дети и, как и дети, рады подарочкам и лакомствам, а детки все дни, оставшиеся до Рождества, надеялись встретить в саду Младенца Христа с кучей подарков. Они твердо уверены, что подарки им приносит именно он, и это такая прекрасная идея, что Рождество стоит праздновать хотя бы из-за нее.
Поскольку подготовка к празднику велась в большом секрете, она почти полностью легла на меня, потому что и в доме, и на фермах множество народа, и все дети – и большие, и маленькие – ждали своей доли радости. В течение нескольких дней вход в библиотеку был запрещен, потому что здесь мы установили елки и разложили подарки. Елки выстроились по одной стороне, а три других стены были заставлены столами с подарками. И когда елочки зажглись и отсвет огоньков заиграл на счастливых лицах, я забыла обо всей беготне вверх-вниз по лестницам, о головной боли, о ноющих ногах, и радовалась вместе со всеми. Сначала свои подарки получила Июньская детка, затем остальные – по старшинству, потом мы, взрослые, потом слуги, главный управляющий со своей семьей, управляющие с ферм, мамзели, счетоводы и секретари, а потом уж дети – толпы и толпы детей, те, кто постарше, вели младших за руки, совсем маленьких несли на руках, а их мамы заглядывали в отворенную дверь. Дети выстроились под елками и спели две или три рождественских песни, получили свои подарки и с торжеством покинули комнату, уступив место следующей смене. Трое моих малышек тоже с энтузиазмом подпевали, независимо оттого, знали они слова или нет. По этому случаю все трое были одеты в белое, а Июньскую детку нарядили так, как наряжают всех тевтонских малышей, невзирая на показания термометра, – в платьице с глубоким вырезом и без рукавчиков. При этом через плечико у нее была перекинута голубая лента, на манер тех, которыми награждают борцов-победителей, предмет гордости ее нянечки и ее собственных восторгов, потому что малышка все время эту ленту целовала. Если она продолжит и впредь так обращаться с лентами, мне придется отказаться от идеи вывозить ее на балы.
Когда детки пришли попрощаться с нами перед сном, все они были очень бледными и уставшими. У Апреля в руках была бумажная японская кукла, довольно тощая на вид, она собиралась взять ее с собой в кровать, но не потому, что кукла ей очень понравилась, а потому что ее было жалко. Они вяло поцеловали меня на прощанье и отправились спать, и только Апрельская детка задержалась у елок и сделала им книксен.
– Прощайте, елочки, – сказала она и заставила японскую куклу им поклониться, что кукла и проделала с изрядной ленцой. – Ты таких елочек больше не увидишь, – сказала она кукле, зловеще ее встряхнув. – Потому что сломаешься задолго до следующего раза.
Она вышла, но тут же вернулась.
– Мамочка, поблагодари
Я не считаю, что Рождество у нас было скучным, мы действительно веселились, сблизились по крайней мере на эти два дня и были друг к другу добры. Радость была такой искренней и всепоглощающей, она вселила в меня куда больше благочестия, чем испытания и печали, а единственный верный способ заставить меня преклонить колени – одарить меня неожиданной радостью. Я не верю заявлениям о том, что некоторым особым образом созданным людям испытания приносят пользу. От испытаний мы скисаем, а от счастья, напротив, становимся добрее, нежнее – то есть слаще. Неужели кто-то возьмется утверждать, что мы должны быть более благодарными за испытания, чем за подарки судьбы? Мы созданы для счастья, для того, чтобы с благодарностью принимать все выпадающие на нашу долю радости – на самом деле никто из нас в полной мере не ощутил этой благодарности, а ведь мы одарены столь многим, мы получаем этих даров куда больше, чем заслуживаем. Я знаю одну женщину – она гостила у меня прошлым летом, – которая испытывает мрачную радость, когда кто-то из ее любимых страдает. Она считает, что таков наш удел, что страдания дисциплинируют и делают нас лучше, и она ни за что не станет оберегать кого-либо от ненужной боли – будет проливать слезы вместе со страдальцем в твердой уверенности, что это к лучшему. Что ж, пусть она остается при своих унылых убеждениях, ведь у нее нет сада, чтобы научить ее прекрасному, святости счастья, да у нее и стремления к такому-то нет, ее убеждения столь же печально тусклы, как улицы и дома, среди которых она живет, – печально серые оттенки людской массы. В подчинении тому, что люди называют своим «уделом», есть что-то постыдное. Если удел заставляет вас плакать и чувствовать себя униженными, тогда избавьтесь от него и выберите себе другой удел, боритесь за себя, не слушайте воплей родни, их насмешек и упреков, не позволяйте узкому кругу близких диктовать вам, что и как делать и поступать, не бойтесь публичного мнения, которое воплощает собою ближайший сосед, ведь перед вами новый сияющий мир, где все возможно – если только вы будете достаточно энергичны и независимы и ухватите возможности за шкирку.
– Послушать вас, – говорит Ираис, – так никто и не подумает, что на самом деле вы дни напролет полеживаете с книжечкой в саду и никогда никого не хватали за шкирку. Кстати, а что такое шкирка? Надеюсь, у меня ее нет?
И она принялась крутить шеей перед зеркалом.
Они с Минорой собирались помогать мне украшать елки, но вскоре Ираис бросила это дело и уселась за фортепиано, а Минора устала и взяла книгу, так что я позвала мисс Джонс и деток – должна сообщить, что это было последнее появление мисс Джонс на публике, – и через два дня нам удалось закончить это дело; елки стали похожи на кокетливых дамочек в пышных сияющих юбках, которые они поддерживают сверкающими пальчиками. Минора посвятила их описанию целую главу своей будущей книги, озаглавленную «Рождественский гимн» – я подсмотрела, потому что она оставила тетрадь открытой на столе, а сама пошла поболтать с мисс Джонс. Они сразу же подружились, и хотя говорят, что это естественно – испытывать на чужбине симпатию к соотечественникам, я все же не в силах понять причин столь внезапной привязанности.