Элизабет Арним – Элизабет и её немецкий сад (страница 15)
Я промолчала. Был унылый, серый день в начале ноября, листья медленно и безмолвно слетали под копыта наших направлявшихся к Хиршвальду лошадей.
– Обычное дело, – продолжал Разгневанный, – среди этих русских, да, я думаю, и среди низших классов повсюду, битьем укрощать возражения и порывы своих женщин, потому что так проще. Я слыхал, что этот очевидно жестокий поступок оказывает совсем не то прискорбное воздействие, которое могут предположить люди добровоспитанные, и что объект воздействия успокаивается и удовлетворяется с быстротой и полнотой, недостижимыми другими и более вежливыми методами. Вы полагаете, – продолжал он, сбив хлыстом ветку с дерева, – что интеллигентный муж, борясь интеллигентно с хаотическими желаниями своей интеллигентной жены, когда-либо достигает желаемого результата? Он борется, пока не устанет, но никогда не сможет убедить ее в том, что она творит глупости; в то время как его собрат в лохмотьях справится со своей задачей куда быстрее, чем я сейчас об этом рассуждаю. Несомненно, эти бедные женщины выполняют свое предначертание гораздо усерднее, чем женщины нашего класса, и поскольку истинное счастье состоит в том, чтобы как можно скорее найти свою истинную склонность и заниматься ею до конца своих дней, я считаю, что им можно позавидовать, поскольку они рано познали невозможность спорить с мускулами супруга, бессилием женских стремлений, также познав благословение, которое дарит довольство судьбой.
– Продолжайте, – вежливо попросила я.
– Эти женщины принимают побои с достойной похвал простотой, и вовсе не считают себя оскорбленными, а, напротив, восхищаются силой и энергичностью мужчин, способных на такие убедительные упреки. В России мужчина не только может бить свою жену, это записано у них в катехизисе и до момента конфирмации об этом по меньшей мере раз в неделю говорится всем мальчикам, при этом неважно, совершила ли жена какой-либо проступок или нет, поскольку делается это ради ее душевного здоровья и счастья.
Мне показалось, что Разгневанный рассуждал о наказаниях с некоторым злорадством.
– Ах, дорогой мой, взгляни на этот молодой месяц, – сказала я, указывая хлыстом, – что глядит на нас сквозь дымку, окутывающую вон ту березу, и давай прекратим разговор о женщинах и о том, в чем ты ничего не понимаешь. Какой нам смысл рассуждать о кулаках, плетках, мускулах и прочих ужасных вещах, предназначенных для укрощения строптивых жен? Ты ведь сознаешь, что ты – муж цивилизованный, а цивилизованный муж перестает быть мужчиной.
– А цивилизованная жена, – спросил он, подъехав ближе и обхватив рукой мою талию, – перестает быть женщиной?
– Полагаю, что так и есть: она становится богиней, которой надлежит поклоняться и которой надо неустанно восхищаться.
– Сдается мне, – сказал он, – что разговор становится слишком личным.
Я пустила лошадь в легкий галоп по пружинящему под копытами дерну. В такие вечера, когда туман лежит низко, а изящные и уже голые ветви берез четко вырисовываются на фоне предзакатного неба, когда молодая луна ласково взирает на влажный ноябрьский мир, Хиршвальд кажется волшебным местом. Меня обступают деревья, я чувствую запах мокрой земли и гниющих листьев, разворошенных лошадиными копытами, и моя душа наполняется восторгом. Я особенно люблю этот запах, он говорит мне о благосклонности природы, бесконечно занятой превращением смерти и разложения, столь уродливых самих по себе, в средство зарождения новой жизни и славы: работая, природа дарит эти чудесные ароматы.
7 декабря
Побывала в Англии. Поехала туда как минимум на месяц, а пробыла неделю в сплошном тумане, домой же меня сдуло ураганом. Дважды мне удавалось убегать от туманов за город, встречаться с друзьями, у которых есть сады, но шел дождь, и кроме превосходных газонов (которых в Фатерлянде[33] не имеется) и бесконечных возможностей ничего здесь разумного иностранца – любителя садов заинтересовать не может – да и как можно разглядывать сад из-под зонта? Так что я вернулась в туманы и, прослонявшись еще несколько дней, отчаянно затосковала по Германии. А когда отправилась в путь, начался ужасный ураган, путешествие что морем, что сушею было полно всяческих ужасов, поезда в Германии были натоплены так жарко, что сидеть было невозможно: из-под сидений вырывался раскаленный воздух, сами сиденья были горячими, а несчастный путешественник – еще горячее.
Но когда я добралась до своей станции и вышла из поезда на чистейший, свежайший воздух, в тишину столь полную, что кажется, весь мир к чему-то прислушивается, под безоблачное небо, на сверкающий снег, лежащий под ногами и на ветвях деревьев, и увидела три улыбающиеся детские мордашки, я была вознаграждена за все мучения и думала только об одном: зачем я вообще уезжала?
Каждая из малышек держала в одной руке котенка, а в другой – элегантный букет из сосновых игл и вялой травы, так что встреча, объятия и поцелуи превратились в драку котят и сраженье букетов. Котят, букеты и детей каким-то образом втиснули в сани, и мы тронулись в путь под звон бубенцов и восторженные вопли. «Сразу, как приедем домой, так веселье и начнется», – объявила, прижимаясь ко мне, Майская детка. «Как снег скрипит!» – вопила Апрельская детка, глядя, как вздымается он из-под лошадиных копыт. Июньская детка распевала во весь голос «Мой Пастырь любит всех» и подчеркивала ритм, дергая за хвост своего котенка.
Наполовину утонувший в снегу дом казался обителью покоя, и я пробежала по комнатам, чтобы заново их почувствовать – мне казалось, будто я отсутствовала целую вечность. На пороге библиотеки я остановилась как вкопанная – о, самая моя любимая комната, сколько счастливых часов провела я здесь, листая книги, составляя планы сада, строя воздушные замки, делая записи, мечтая, бездельничая! В камине пылал огонь, старая домоправительница расставила всюду цветы, а на письменном столе стоял огромный букет фиалок, наполнявших ароматом всю комнату. «Ох, как же хорошо снова быть дома!» – удовлетворенно вздохнула я. Дети прильнули к моим коленям, в их обращенных ко мне глазках светилась любовь. Разгневанный библиотекой не пользуется, это нейтральная территория, на которой мы встречаемся по вечерам и проводим час, прежде чем он исчезает в своих покоях – череде насквозь прокуренных келий в юго-западном углу дома. Комната, боюсь, выглядит слишком веселенькой для идеальной библиотеки, она выдержана в желто-белых тонах и приветлива до фривольности. По стенам – белые книжные полки, огромный камин, четыре обращенных на юг окна выходят на самый мой любимый участок сада возле солнечных часов, и в такой колористике, с таким большим камином и с такими потоками солнечного света она, вопреки почтенным томам на полках, никак не кажется чинной. Я нисколько не удивлюсь, если книги вдруг поспрыгивают с полок и, подобрав страницы, пустятся в пляс.
В такой комнате я могу с завидным терпением ждать, когда Провидение сочтет приемлемым прекратить снегопады, ведь гулять по заснеженному саду – все равно что окунуться в саму чистоту. Первый глоток воздуха, который делаешь, открыв входную дверь, до того свеж, что у меня перехватывает дыхание, я кажусь себе каким-то темным и грешным пятном посреди бесконечной чистоты. Вчера я просидела возле солнечных часов весь день, столбик термометра опустился на столько градусов ниже нуля, что ему потребуются недели, чтобы снова подняться, но ветра не было, ярко светило солнце, а я была плотно закутана в меха. Мне даже чай подали сюда, к немалому изумлению челяди, и долго еще я сидела и после захода солнца, наслаждаясь морозным воздухом. Чай пришлось пить очень быстро, потому что он выказывал намерения тоже замерзнуть. После заката, громко хлопая крыльями, к своим гнездам в саду вернулись грачи, они суетились и о чем-то переругивались, пока не успокоились. Пролетели их надо мной, наверное, сотни, и когда они наконец угомонились, на сад легла полная тишина, а сам дом стал выглядеть как на рождественской открытке: покрытая снегом крыша на фоне ясного, бледно-зеленого западного края неба и огни в окнах.
В промежутках между поглядыванием вокруг и приливами счастья я читала «Жизнь Лютера», которую одолжил мне наш священник. Он как-то явился к нам с книгой и настоятельно просил меня прочитать ее, ибо обнаружил, что мой интерес к Лютеру не такой горячий, каким ему надлежит быть, так что я взяла ее с собой в сад, потому что даже самая скучная книга становится более занимательной, если читаешь на свежем воздухе, подобно тому, как хлеб с маслом, поглощаемый в гостиной, кажется чем-то обыденным, однако же, когда его вкушаешь, сидя под деревом, он превращается в пищу богов. Я весь день читала о Лютере, время от времени прерываясь, чтобы освежиться видом сада и неба, и испытывала благодарность. Его сраженья с дьяволами поражали, и я подумала: неужели в такой вот день, полный благодати и всепрощения, он все равно бы не смягчился и не преисполнился милосердия даже к дьяволам? Совершенно очевидно, он никогда не позволял себе быть счастливым. Он был выдающимся человеком, но я рада, что мне не суждено было быть его женой.
Наш священник – человек интересный, неустанно стремящийся к самосовершенствованию. Что он, что его жена все время чему-то учатся, и обычно она одной рукой помешивает пудинг, а во второй у нее – латинская грамматика, и грамматика, конечно, отбирает большую долю ее внимания. Для большинства немецких