Элизабет Арним – Элизабет и её немецкий сад (страница 14)
Все это время мы были заняты приведением в порядок клумб и посадкой новых роз, и я, несмотря на множество своих ошибок и неудач, с энтузиазмом предвкушала следующее лето. Жалко, что годы, необходимые для доведения моего сада до совершенства, тянутся так медленно!
Перед главным входом в дом на длинных бордюрах росли однолетние и многолетние дельфиниумы, водосборы, гигантские маки, гвоздики, белые лилии, желтофиоли, многолетние флоксы, пионы, лаванда, астры, васильки, халцедонские зорьки и луковичные растения – луковицы впихивались всюду, где только можно. Вряд ли кто-то из садовников так распоряжался бордюрами. Ящики, выставлявшиеся на ступени веранды весной, были полны розовыми, белыми и желтыми тюльпанами. Из весенних цветов тюльпаны я люблю больше всего, они словно воплощение приветливости и грации, а когда они растут рядом с гиацинтами, то напоминают мне полных здоровья, только что принявших ванну юных девушек подле солидных дам, которые при каждом движении источают запах пачулей. Их легкий аромат – сама изысканность, и нет в мире ничего более прелестного, чем бойкость, с которой они поднимают к солнцу свои чашечки. Их называют решительными и гордыми, но мне они кажутся скромными и изящными, при этом они всегда готовы сполна наслаждаться жизнью и не боятся смотреть в лицо и солнцу, и всему, что сильнее и выше них. В траве у меня тоже есть две клумбы с тюльпанами, между которыми посеяны незабудки, а еще на лужайке группами растут белые и желтые нарциссы. Вдоль обсаженных кустами аллей расцветут (я надеюсь!) наперстянка и коровяк, а в одном образованном елями прохладном углу будут цвести белые лилии, белая наперстянка и водосбор.
На дальней поляне, посреди которой растет одинокий дуб, я устроила весенний сад – крокусы, нарциссы, гиацинты, тюльпаны, а также цветущий кустарник и деревья – декоративные яблони, розы – флорибунды и коронарии; черешня, магалебская вишня, банксия, трехлопастный миндаль, алыча; айва и вейгела всех оттенков, несколько видов боярышника и прочие майские прелести. Если погода будет вести себя прилично, а в нужное время пройдут легкие дожди, то этот уголок будет прекрасным – но при «Если» с большой буквы! Самый злейший наш враг – засуха, а в два последних лета случалось по пять недель подряд ужасной жары, без единого облачка, когда пересохли все дренажные канавки, а земля словно пропеклась. В такие периоды полив не по силам двум работникам: поскольку сад – это место, где хочется счастья, и никому не понравится, если за каждым твоим движением будет следить дюжина любопытных глаз, я предпочитаю иметь не более двух работников, точнее, полутора – помощник садовника, подобно аисту, по осени отбывает домой, в родную Россию, и возвращается с первым дуновением весны. Я хотела, чтобы он остался на зиму, потому что и зимой тоже дел много, и на днях сказала ему об этом. У него весьма жалкий вид – он хромает, и у него какая-то ужасная глазная болезнь, но он хороший работник и неустанно трудится от рассвета до заката.
– Молю, мой добрый аист – сказала я (или что-то в этом роде) по-немецки. – Почему бы тебе не остаться здесь вместо того, чтобы ездить домой и просаживать там все, что ты заработал?
– Я бы остался, – ответил он, – если бы не жена в России.
– Жена?! – воскликнула я, пораженная тем, что это бедное кривобокое создание нашло себе пару, хотя это глупо с моей стороны: вот уж чего в нашем мире хватает с избытком, так это возможностей найти себе кого-то в пару. – Я и не знала, что ты женат.
– Да, и у меня двое маленьких деток, и не знаю, что бы они делали, если б я не приезжал домой. Но добираться до России очень дорого, каждый раз мне приходится платить семь марок.
– Целых семь марок!
– Да, большая сумма.
Вряд ли бы я была способна потратить на дорогу до России целых семь марок, разве только испытывала бы непреодолимое желание туда попасть.
Все работники, которые трудятся здесь с марта по декабрь, – русские или поляки, или смесь тех и других. В начале года мы отряжаем человека, который может говорить на их языке, на поиски, они приезжают со своими узлами – мужчины, женщины и дети, – и, получив плату за проезд, исчезают при первой же возможности, иногда по полсотни человек сразу, чтобы поодиночке или парами работать на окрестных крестьян, которые платят им на пфенниг или два в день больше, чем мы, а питаются они вместе с семьей нанимателя. Мы им платим от полутора до двух марок в день, картошки они могут есть от пуза. Женщинам платят меньше, но не потому, что они меньше работают, а потому что они женщины и их поощрять не следует. С ними проживает надсмотрщик с револьвером в кармане и свирепым псом у ног. В первые пару недель после прибытия лесники и другие постоянные служащие выставляют охрану возле домов, в которых их поселяют. По ночам охранники тоже дремлют, потому что каждую весну происходит одно и то же: вопреки всем предосторожностям работники сбегают по пятьдесят человек сразу, и мы остаемся с разинутыми ртами и значительно опустевшими карманами. Этой весной из-за какой-то ошибки они прибыли без своего скарба, который застрял где-то в дороге, а поскольку путешествуют они в лучших одеждах, то отказались выходить на работу, пока не прибудет багаж. Так что, к отчаянию домоправителей, около недели было потеряно.
И никакими силами и уговорами их не заставишь работать в церковные праздники, единственная переполненная здесь прихожанами церковь – русская. Весной, когда жизненно важен каждый час, работы постоянно приостанавливаются, а работники спят на солнышке весь день с чистой совестью, поскольку пребывают в мире одновременно с собой и с церковью – редкий случай полного согласия. Логические доводы, лишенные подпорки в виде веры, в это драгоценное время могут действовать весьма угнетающе, и, признаюсь, в эти первые теплые дни после долгих зимних морозов, когда уже можно начинать работать на земле, я сочувствую мрачному настроению Разгневанного, вынужденного считаться с тем, что на неделе выпадает по два или три нерабочих дня, и молча выслушиваю его высказывания в адрес далеких русских святых.
Полагаю, именно моя чрезмерная цивилизованность заставила меня испытывать жалость к этим людям, когда я впервые с ними столкнулась. Они сбиваются в стадо и работают как волы, но, несмотря на вооруженных надзирателей, грязь и лохмотья, рацион из картошки, сдобренной слабеньким уксусом и водой, возвращаются они с работ на закате с пением, и я начинаю думать, что они воспротивились бы мылу и новой одежде. Они, как малые дети, совершенно неспособны думать о будущем, да и, в конце концов, если вы работаете весь день под божьим солнышком, а по вечерам возвращаетесь с приятной усталостью, готовые к отдыху, вряд ли станете роптать против своей доли. Однако я до сих пор не могу убедить себя, что их женщины так же счастливы. Они работают столько же, сколько и мужчины, но им платят меньше; они вынуждены производить потомство в любой час и в любое время года и в любых обстоятельствах, причем делать это как можно расторопнее, чтобы не отрываться от работы надолго; им никто не помогает, их никто не замечает, о них никто не заботится, и в самой малой степени их собственные мужья. Обычное дело – видеть, как они трудятся в поле утром, потом трудятся вечером, а в промежутке рожают. Младенца отдают бабке, которая присматривает за кучей детишек. Когда я ужаснулась тому, что эти бедные создания должны работать сразу после родов, как будто ничего не произошло, Разгневанный заявил, что они вовсе не страдают, потому что никогда не носили корсетов, как не носили их матери и бабушки. В это время мы как раз проезжали верхом мимо группы рабочих, мой муж приостановился переговорить с надсмотрщиком, и тут пришла одна из женщин и, широко улыбнувшись нам в качестве приветствия, взяла лопату и принялась копать, а надсмотрщик пояснил нам, что она только что отлучалась домой, чтобы родить.
– Бедная, бедная женщина! – воскликнула я, когда мы снова тронулись в путь, по какой-то непонятной причине ужасно рассердившись на Разгневанного. – А ее кошмарному мужу все равно, может, он вечером даже поколотит ее, если ему не понравится ужин. Какой смысл рассуждать о равенстве половин, если рожать приходится женщинам!
– Совершенно верно, моя дорогая, – отозвался, снисходительно улыбаясь, Разгневанный. – Ты затронула самую суть вопроса. Природа, наделив этой почетной обязанностью женщин, сделала их слабее и лишила возможности конкурировать с мужчинами всерьез. Как может персона, которая регулярно теряет по году жизни из своих самых лучших лет, конкурировать с молодым человеком, который времени вообще не теряет? К тому же он обладает грубой силой, а крепкий кулак всегда служит решающим аргументом.