Элиза Найт – В главной роли Адель Астер (страница 14)

– Причем вот так! – Я отбила короткий тэп в пять шагов, завершив его грациозным реверансом, чтобы подчеркнуть, как мы тронуты.

Все члены труппы повторили за мной, в ответ зрители захихикали и зааплодировали. Я увидела в ряду актеров Вайолет – повыше других, на губах такая же, как у меня, улыбка. На публике эта пугливая девочка преображалась. Я же поражалась тому, что, глядя на нее, будто смотрю в зеркало.

Фредди был на седьмом небе от счастья; впрочем, заметив, что улыбается, он каждый раз делал серьезное лицо – считал, что так выглядит внушительнее. Мама вовсю болтала с дамой, которая, судя по виду, была в родстве с королевой – об этом свидетельствовали бриллианты, свисавшие с мочек ушей и сливавшиеся с самоцветным ожерельем, весившим примерно столько же, сколько я. Платье у нее было из божественного золотого крепа, на голове – золотая тиара с бриллиантами, сдвинутая на самый затылок.

Вайолет вела себя молодцом, тщательно скрывала свои истинные чувства, но когда мы оказались вдвоем в дамской комнате, она разрыдалась. Я прекрасно ее понимала. Может, я и не из Ист-Энда, но тоже не из высшего света. На то, чтобы к нему приспособиться, у меня ушли годы.

Мой бокал с шампанским не пустел больше, чем наполовину, и меня это устраивало. А когда голова слегка поплыла, я стала только пригубливать. Мне удалось подать лакею бессловесный сигнал – я провела вдоль края бокала рукой, – и он перестал мне наливать. Тем не менее контраст между американским Запретом и реками спиртного в Англии продолжал меня поражать.

Вот только если я переберу, завтра у меня будет совершенно адский день. А уж чего мне совсем не хочется, так это разочаровать Фредди и маму – да еще и папу вдали. Ради этого момента мы, уж простите, рвали попу всю жизнь (и где там моя попа?). Так что не стоит портить свой триумф избытком выпивки.

На этой неделе нам предстояло выступать каждый день, причем дважды, дальше в программе Королевский театр в Глазго, на пару недель. И никакого роздыха усталым ногам, потому что после Глазго нас ждет «Королевский лицеум» в Эдинбурге. И только тогда, когда спектакль уже будет отработан до автоматизма, мы вернемся поездом обратно в Лондон, для тамошнего нашего дебюта. Этот дебют – если нам улыбнется удача – может означать начало нового витка карьеры. Мы долго взбирались на гору, и вот до сияющего пика уже рукой подать. Скоро мы окажемся у самого края пропасти, и либо крепко ухватимся за этот пик, либо сорвемся вниз.

Следующие несколько недель слились в лихорадочный круговорот выступлений. Мой гостиничный номер заполнился подарками – бутылки шампанского, конфеты, открытки, кремы, духи, запонки для Фредди, жемчужное ожерелье для меня. Вот только у меня почти не было времени всем этим наслаждаться. В один из дней в номер мне натащили столько цветов, что мы с мамой понарошку потеряли друг друга. Я пошутила, что нам стоит открыть цветочный магазин и на вырученные деньги купить туфли, а потом отдала половину цветов Вайолет, своей любимице.

Мы либо услаждали публику, либо репетировали, а когда не репетировали, якшались с представителями элиты, которые на какое-то время объявили нас своими ручными зверушками.

А у зверушек есть одно занятное свойство: они видят мир совсем не так, как их хозяева-люди. Леди Такая-то наверняка считала меня своей милой маленькой танцовщицей, а на деле это она тешила мое самолюбие – заискивала передо мной, наполняла мой фужер с шампанским с той же поспешностью, с какой заполняла мой график светских визитов. И все это было в радость. Собственно говоря, я ничего не хотела бы менять, вот разве что репетировала бы поменьше. Настал момент, когда спектакль стал таким, что лучше уж некуда. Однако Фредди, в отличие от меня, никогда не умел увидеть эту переломную точку и продолжал требовать, чтобы мы часами отрабатывали давно заученные реплики и танцы.

Мне и спать-то удавалось урывками, а времени на себя не было совсем. Утром, в спокойные моменты – до того, как проснутся мама и Фредди, пока солнце еще висит оранжевой долькой у горизонта, – я просыпалась и давала мыслям побродить. Каково было бы лежать в той же постели и ощущать рядом чье-то теплое сильное тело? Или просыпаться от крика ребенка, которого нужно укачать? Делать обычные вещи – ходить на рыночек на углу, выгуливать собаку…

Мне хотелось собаку.

Хотелось ребенка.

Хотелось мужа.

Хотелось…

Но все свои желания, за исключением тяги к достижениям и успеху, я считала проявлениями неблагодарности. И примерно в тот миг, когда укол вины разбивал тонкий ледок моих фантазий и размышлений, просыпалась мама или Фредди стучал мне в дверь.

Наконец предварительное турне завершилось. И в тот же самый субботний вечер, 26 мая, мы, после того как опустился занавес, сели в спальный поезд до Лондона.

Лучше бы они его назвали неспальным поездом! У нас с мамой было купе на двоих, Фредди ехал в соседнем. Но несмотря на мягкое покачиванье и умиротворяющий перестук колес по рельсам, я лежала, разглядывала бордовый ковер с золотыми медальонами и делала все, чтобы не начать их пересчитывать.

Фредди ходил снаружи по коридору, и возле нашего купе тень его каждый раз отражалась от окна. В конце концов я не выдержала. Натянула халатик и открыла дверь.

– Да что ты там такое делаешь, Фредди? Нужно поспать. Ты что, не устал?

Фредди встал как вкопанный. На вопрос он мог и не отвечать: одинаковые темные круги под глазами говорили сами за себя.

– Ты что, не знаешь, что случится завтра? – Он запустил пятерню в спутанные волосы – от обычной аккуратной прически не осталось и следа.

О чем это он? Мы что-то решили сделать, а я забыла? Я, совершенно измотанная, окинула коридор взглядом, но ничего не увидела. Посмотрела в окно – снаружи темнота, лишь отражения мелькают на стекле. За зеркальными поверхностями мимо проносилась, едва видимая, сельская глубинка.

– Сейчас должно случиться вот что: нам нужно поспать. Только оно не случается, потому что ты все бродишь. Давай-ка ты ляжешь, и мы немного подремлем, а то потом рассветет и мы приедем в Лондон. Это уж точно случится: поезд придет на вокзал, успеем мы поспать или нет.

– Вот именно. – Фредди воздел руки. – В Лондон.

Я нахмурилась, протянула руку, прижала ему ко лбу. На ощупь прохладный, чуть влажный после блужданий по вагону.

– Ты в порядке?

Фредди отмахнулся – нет у него никакой лихорадки – и прижался лбом к окну. Я подошла, встала рядом, спиной к внешнему миру, полностью сосредоточившись на расстроенном брате.

– Нет, Делли, я не в порядке. У нас на носу премьера в Лондоне. В Лондоне, чтоб его.

Я безмятежно сложила руки на груди и стала смотреть на его профиль, а заодно и на оконное стекло, затуманенное его дыханием.

– Фредди, мы этот мюзикл играем уже месяц. Всё довели до ума, зрителям нравится. Лондон просто очередная площадка. Чего ты нервничаешь?

Он повернул голову, уставился на меня.

– А вдруг Лондон нас сломает?

Я с вызовом подняла бровь.

– Или полюбит, как и Ливерпуль. Как нас любили в Нью-Йорке, на Бродвее – и нам тогда казалось, что выше уже некуда. Думай про Лондон как про Нью-Йорк.

– Это не одно и то же.

– Так, Плакса-Вакса опять за свое. – Я потерла лицо руками. – А тебе не приходило в голову просто поверить в себя, Фредди? И во всю труппу?

Он нахмурился.

– Просто верить в себя бессмысленно. Нужно работать.

– С этим никто не спорит. Но работу мы уже сделали. И надо сказать, Фредди, ты работаешь больше всех остальных.

– Совершенно верно.

– Отсюда вопрос: почему же ты не веришь в себя? Все будет хорошо.

Он посмотрел на меня в упор, так же, как и я, сложил руки на груди.

– А должно быть не просто хорошо.

– Все будет отлично. – Я сделала этакий демонстративный шафл, пытаясь его подбодрить.

Но только все испортила – он застонал, уронил подбородок на грудь. Я поняла, что на Фредди напал очередной стих, который быстро не пройдет и означает для нас обоих бессонную ночь, если не вытащить его из уныния.

– Знаешь, я в детстве вела дневник. И однажды написала целый рассказ про одного мальчика. Вот если бы еще та девочка тогда не предрекла мою судьбу в последней строке, где объявила, что никогда не выйдет замуж.

Фредди наморщил нос, нахмурился.

– Ты считаешь, мне нужно вести дневник?

– Или делать то, что ты и так делаешь: писать папе. Ему наверняка интересно, как у нас и что, вот и опиши ему свои тревоги. А потом ложись спать. – Я улыбнулась брату со смесью благожелательности и раздражения.

К полному моему восторгу, Фредди кивнул.

– Отличная мысль.

На момент нашего прибытия в Лондон Плакса-Вакса все еще что-то строчил, а я успела поспать всего два часа. Впрочем, два лучше, чем ничего.

– Сегодня генеральная репетиция… – начал было Фредди, но я его прервала:

– Нам нужно отдохнуть, братишка. И это не предложение, а факт.

Он явно хотел возразить, но я указала на отеки у себя под глазами.

– Я пока не видела, какая я сейчас страхолюдина, но уверена, что эти волдыри, похожие на мышиные брюшки, не пройдут, если я толком не отдохну.

Фредди притворно содрогнулся, я двинула его в плечо. Мы выбрались из поезда к остальным. Лишь бы добраться до места – просплю до самого вечера.

– Ты только посмотри, Фредди! – Мы стояли перед театром «Шафтсбери», и я прямо трепетала от восторга. Наверху, над козырьком крыльца, красовались наши портреты, раза в три крупнее, чем в жизни, в знаменитых позах – там, где я резко вскидываю пятку. С нашими огромными телами соседствовала крупная надпись – она как бы выкрикивала наши имена. А между ними было витиевато выведено: «Хватит флиртовать».