Элиссон Вуд – Быть Лолитой (страница 33)

Приехала к его апартаментам без предупреждения, с мешком яблок на пассажирском сиденье. Уже стемнело. Я не понимала, зачем я здесь, зачем потратила пять часов на дорогу, чтобы увидеть его без приглашения. Увидела их, но мозг не сразу обработал информацию – он был не один. Я постучала в дверь и напряглась, когда дверь мне открыла девушка. Юная блондинка. Первокурсница колледжа, может? Моложе меня. Я ее не узнала. Она позвала Ника, и он вышел, снова встретив мой взгляд.

Мы с Ником сидели у подъезда и долго разговаривали. Не помню о чем – уверена, разговор был о «как у тебя дела» и прочих формальностях. Я не знала, как начать беседу, которую прокручивала в голове всю дорогу. Попыталась поговорить о нас. В ответ он вспылил, сказав, что мне повезло, что в моей жизни был он, когда был. Каким он был подарком, тем, кто старше и мудрее в критичный период жизни юной девушки. Я просто слушала. Помню, думала о том, что он потолстел. Что залысины на его лбу стали больше. Помню, один раз он шутливо толкнул меня локтем, и меня, как и раньше, будто пробрало током. Это меня шокировало.

В какой-то момент он спросил, не хочу ли я выпить.

– Могу сделать «Космо»… – неопределенно махнул рукой в сторону своих апартаментов.

– Я теперь пью виски, – сказала я. – А ты по-прежнему пьешь коктейль Гумберта?

В ответ он устремил взгляд на темноту парковки перед нами. Там ничего не было видно. Он сменил тему.

Мы сидели и разговаривали так долго, что блондинка вышла на улицу.

– Ну, я наверно пойду… – Ник никак не объяснил ей, кто я или почему приехала.

– Нет, нет, это мне нужно идти. Простите, что помешала вам, – я встала прежде, чем Ник успел решить, кто, по его мнению, должен остаться. Я не хотела знать.

Я хотела еще так много всего ему сказать, спросить – он и правда любил меня раньше? Я правда была особенной? Почему он считал, что все, что произошло, было в порядке вещей? Я оказалась недостаточно смелой. Боялась услышать возможные ответы, боялась этих ответов и того, что они будут означать, не говоря уже о его возможной гневной реакции, если я стану напирать слишком яро или скажу что-то не то. Так что я подарила Нику яблоко, поцеловала в щеку и попрощалась с ними обоими.

В последний раз я видела Ника после того, как меня изнасиловал на работе начальник. Мне было двадцать три. Чувствовала себя хуже некуда, была до смерти напугана произошедшим, ежедневно борясь с симптомами ПТСР[19]. Заявление в полицию ни к чему не привело, я пыталась собрать свою жизнь воедино. Была в смятении и боялась в любой момент потерять все.

Я отправила Нику письмо по электронной почте внезапно, спросив, не хочет ли он выпить как-нибудь кофе, пообещав, что не «собираюсь обсуждать ничего серьезного… надеюсь, не напугала». Он ответил мне меньше чем через день, прислав номер телефона.

Мне казалось, никто больше меня не понимает. Я жила в новой квартире за несколько миль от родного города, лишь приходила и уходила, работая на стажировке. Никогда не готовила. Смотрела старые фильмы, черно-белую романтику с Ритой Хейворт, Фредом Астером, Джинджер Роджерс, Хамфри Богартом. Только эти истории я хотела знать. Покупала еду своим кошкам. Редко ходила развлекаться. Да и с кем ходить? Большинство моих друзей из колледжа разъехались после окончания учебы. Последний раз я ощущала себя такой отстраненной от жизни в средних классах школы. Все так неприятно знакомо. Я потянулась к Нику интуитивно.

Через несколько лет после того, как Долорес сбежала от Гумберта, она отправляет ему письмо. Крик о помощи. У нее проблемы, она беременна, в долгах. Он ей нужен.

В «Лолите» Гумберт приезжает. С деньгами в руках и предложением увезти ее от всех проблем. Она отказывается, но берет деньги. На этот раз он уважает ее выбор. Но все равно она умирает во время родов.

Мы с Ником пообедали. Не в закусочной. Вместо этого сели на летней террасе, на улице было тепло, в модном ресторанчике на воде. Он был в солнечных очках, которые постоянно снимал и надевал, откладывая для эффекта, когда хотел посмотреть мне в глаза, подчеркнуть что-либо, о чем говорил. Я смотрела и смотрела на него. Он не изменился. Та же кепка, те же зеленые глаза, живот только чуть полнее. Что-то казалось не так. Может, дело было в солнечном свете, заменяющем флуоресцентные лампы. Может, в том, что мы сидели на виду у всех в ресторане в родном городе. Может, в том, что я ничего не почувствовала, когда он обнял меня при встрече.

Он был очень рад меня видеть. Сказал, что до сих пор любит меня, снял очки. Я рассказала ему о том, что случилось. Он снова надел очки, сказал, что сочувствует, может ли помочь? Все, что угодно. Все.

Он с кем-то встречался. Снял очки, смахнул волосы со лба, и я снова увидела его увеличивающиеся залысины. Понизил голос, будто кто-то мог подслушивать, сказал, что у него «в общем-то нет девушки, но он и не совсем один». Спросил, не хочу ли я зайти в гости вечером, все равно с той он уже почти что расстался, и сказал, что видит, он мне сейчас нужен. Еще одно предложение, полное секретов.

Я возразила и предложила ему позвонить мне, когда он точно расстанется. Снова надел очки. Поцеловал меня на прощание и пообещал, что скоро позвонит. Он так сильно по мне скучал.

Спустя месяц я отправила ему длинное электронное письмо, в теме указав: «Так». Очевидно, с ней (кем бы она ни была) он не расстался. Написала, что нуждаюсь в нем, как в друге, что «мне просто нужно с кем-то поговорить, и по каким-то причинам я хочу поговорить именно с тобой».

Я хотела, чтобы он снова меня спас. У меня были проблемы, и так меня научили – мне нужен он, чтобы справиться. Тогда я даже не понимала этого, но каким-то образом знала, хотя тогда я ничего не понимала в своей жизни. Я пыталась повторить то, что срабатывало прежде, по крайней мере, работало когда-то прежде.

Он мне так и не ответил. После этого мы ни разу не общались, прошло больше десяти лет.

До тридцати лет я работала с подростками в разных некоммерческих организациях. Вела различные курсы для школьниц, проводила уроки полового воспитания в школах, организовывала профилактические программы помощи подросткам о том, «как выбрать здоровые отношения» и предотвратить детское домашнее насилие. Писала гранты для спонсирования работы, которой занималась, такие тексты, как: «Доказано, что, ставя себя в позицию жертвы с самого начала, человек становится жертвой и в будущем; насильственные отношения цикличны по своей природе, и жертва может оказаться в ловушке этих циклов насилия, повторяющихся с новыми партнерами. Обучая подростков строить здоровые отношения во время учебы в школе, мы даем им надежную поддержку на всю жизнь».

В свои двадцать пять я поняла, как сильно мне нужна была эта поддержка, когда я была еще подростком. И все же я тогда понимала это лишь косвенно, лишь крупицы озарения, точно светлячки в ладонях. Я не понимала, как со всем этим связан учитель. Мистер Норт не часть этой истории – так я себя убеждала. «Конечно, наши отношения были провальными, – могла сказать я, – но он меня не насиловал. Я хотела этого не меньше, чем он. Это никогда не было настоящим насилием. Я просто была глупой».

К тому времени я не читала Набокова много лет. Все озарение, полученное мной в университетские годы, растворилось, заменяясь на мысли о моем настоящем, о работе, которую проводила с подростками, о неудачных попытках начать здоровые романтические отношения с мужчинами. Я не могла удержать в голове все сразу. Не давала названия тому, что случилось со мной. Просто отпустила.

Я стала одержима. Хотела найти свою фотографию, сделанную в тот вечер за сценой во время пьесы. То чувство, которое я испытывала, глядя на него, ту силу в своем взгляде, то, какой соблазнительной я пыталась выглядеть. Помнила бело-голубое платье, которое взяла напрокат для костюма, коричневые туфли, которые были моими. Помнила красную помаду. Помнила, как смотрела прямо на учителя, когда сделали снимок.

Несколько дней листая альбомы и перебирая коробки, нашла: снимок был совсем не таким, каким я запомнила. Да, у меня красные губы, платье бело-голубое, а туфли из коричневой кожи. Но мое выражение лица – ничего сексуального. Никакой силы. Я сидела на металлическом складном стульчике, больше никого в кадре, мой подбородок поднят, указывая на что-то надо мной, руки на коленях, и я совсем не выгляжу, как взрослая женщина, какой себя представляла. Симпатичная, да, но еще грустная.

Когда я хотела найти снимок, часть меня хотела найти доказательство того, что я и правда выглядела взрослой, может, с некой силой во взгляде. Глубоко внутри я хотела найти доказательство своего нестерпимого желания, своей страсти, доказательство, что тогда у меня была поддержка. Что, может, я и правда была особенной и такой сексуальной, что он не мог устоять, что я совратила его.

Вместо этого я встретилась лицом к лицу со своим самым ужасным страхом. Я смотрела и смотрела на нее. У меня большие глаза, располагающее лицо. Уголки губ поджаты и опущены вниз. Я выглядела так, будто вот-вот собиралась расплакаться. Я была ребенком, но он не был. Снимок запечатлел один из тех моментов, когда я чувствовала себя на пике сексуальности и соблазнительности в глазах учителя. И если он отражает хотя бы часть того, как я выглядела на самом деле, любое оправдание, какое я пытаюсь придумать учителю, рушится и разбивается вдребезги. «Полюбуйтесь-ка на этот клубок терний».