Элиссон Вуд – Быть Лолитой (страница 31)
Он завершил письмо так:
Я свернула и развернула письмо.
Ник продолжал звонить, даже после того, как сказала ему, что встречаюсь с другим, и продолжал слать письма. Я перестала их хранить.
Я начала ходить на вечеринки с девчонками. Со своим новым парнем. Мы не спали ночами напролет, пили и смеялись. Том водил меня в кинотеатр искусств на другом конце города Корнелла, чтобы посмотреть черно-белое кино или странные фильмы о культах. Мы фотографировались вместе. Я крепила снимки на свои стены, туда, где каждый мог их увидеть. Но я не рассказала ему или кому-либо об учителе. Несмотря на то, что наши отношения были позади, и колкая грусть, поглощающая меня каждый раз, когда что-то напоминало о Нике, утихала с каждым днем, сам факт того, что у меня был секрет, остался. И оставался. И каким-то образом становился лишь тяжелее изо дня в день. Или, может, я стала замечать это все больше, потому что в нем не было ничего веселого или радостного, что могло бы меня отвлечь. Теперь не осталось ничего, кроме лжи.
На весенних каникулах, снова оказавшись в своей детской спальне, я не могла спать. Была так близко к Нику, всего в тридцати минутах езды вместо пяти часов. Я знала, что он никогда не покажется на пороге дома моих родителей, но не могла отделаться от чувства – будто я в ловушке. Будто он имеет какую-то власть надо мной. Я решила, что хочу все вернуть. У меня осталось много памятных подарков за прошедшие полтора года, которые он сохранил, которые не разрешил мне взять в колледж. Записки с тех времен, когда я еще была школьницей, тетради, в которых мы переписывались. И у меня все еще был ключ от его апартаментов.
Хотя у меня и были каникулы, я знала, что в школе каникул нет. Я приехала к его апартаментам посреди дня и вошла. Села рядом с кошкой, Герцогиней, на диван, она, наконец, полюбила меня настолько, что разрешала себя гладить до тех пор, пока не зашипела и не ушла. Ее было сложно понять. Я зашла в его спальню, увидела скомканную простыню и заправила кровать. Медленно заправила края простыни, ведя руками по гладкому хлопку. Простыни были белоснежными. И бордовое покрывало. Два цвета рядом, как в то первое утро, когда у меня пошла кровь и он наорал на меня. Я взбила подушки.
В углу комнаты стоял маленький деревянный комод. Я знала, что все о нас лежало в нижнем ящике. Открыла.
Оттуда пахло моими духами. Все фотографии нас, ну, отдельно каждого из нас. Пленки с этими снимками. Записки на разлинованных листах. Игрушки из Happy Meal, которые мы покупали во время дорожных путешествий, он сохранил. Чеки.
Я взяла наволочку из его шкафа и скинула в нее все вещи, не думая о том, помнутся ли фотографии и порвутся ли записки. Я не знаю, почему плакала и когда начала. Поняла это, когда увидела, как мои слезы оставляют темные следы на бумагах в моих руках. Погладила Герцогиню еще раз. Оставила ключ на его кухонном столе и захлопнула за собой дверь. Не написала записку.
Когда я вернулась в колледж, к друзьям, которых завела, и к своему новому парню, то по-прежнему чувствовала себя опустошенной. Чем больше я сближалась с людьми, тем хуже становилось врать о своем прошлом и все умалчивать.
Мне нужно было кому-то все рассказать. Я решила поговорить с Ричи, который знал Ника по школьным постановкам. Его общежитие было всего в нескольких минутах ходьбы в студгородке, и он был одной из причин, по которой нам с Ником приходилось все скрывать даже здесь. Мы с ним сели на лавочку на холодной улице, и я сказала ему, что должна кое-что рассказать.
Не помню точно, что сказала. Плохо помню реакцию Ричи. Помню только, как стало легче внутри, будто с каждым выдохом меня покидало что-то тяжелое. Я рассказала ему всю историю – встречи в закусочной, шифры на меловой доске, как переспала с Ником после вручения аттестатов, дорожные путешествия, как мы были в Итака вместе месяц назад. Показала ему кольцо из Tiffany’s. Оно было у меня на пальце. Не знаю почему. Помню, что Ричи поверил мне и пообещал, что никому не расскажет. И помню, каково это было, рассказать кому-то – раскрыть ладони и позволить секрету улететь. Свобода.
Спустя несколько недель я хотела, чтобы ничего этого не было. Хотела, чтобы все это никогда не случалось со мной. Я убрала кольцо в ту же коробку, где хранила все письма Ника, вещи, которые остались у меня со школьных времен, и вещи, которые я забрала – его галстук, несколько школьных записок, которые сохранила, не сказав ему, справки о прогулах уроков – и засунула под кровать. Однако «Лолита» осталась на книжной полке. Я ее ненавидела. Недостаточно было просто спрятать ее, я хотела, чтобы книга исчезла. Хотела ее сжечь.
Было поздно, шел снег. Несмотря на то что уже стоял март, снег не таял, все-таки это север Нью-Йорка. Я натянула куртку поверх пижамы и надела ботинки. Не подходящее время, но как только идея зародилась, я не могла от нее отделаться. Достала спички из ящика в столе, спички, которые забыл Ник, которыми зажигал свои сигареты, и вышла в темноту. Знала, что нужно уйти подальше к лесу за общежитием, чтобы никто не увидел и не вызвал охрану. Все светилось под луной. Рукавицами держала книгу, спички в кармане. Нашла подходящее место, нагнулась и разгребла снег, чтобы положить «Лолиту», чтобы огонь сожрал бумагу.
Я представляла, как книга вспыхнет, как страницы будут танцевать, превращаясь в пепел, как огонь освободит меня от учителя и избавит от всей моей лжи. Это будет очищающий огонь, как в легендах, который призывали ведьмы, чтобы разрушить чары – обложка и слова «Лолита»/«Набоков» развеются черным дымом, и мое сердце станет свободным. Идеальный конец.
Но книга медленно тлела. Я больше разгребла снег, убирая его подальше, пока языки пламени лизали страницы, но земля была слишком холодной и промерзшей, лед лишь продолжал плавиться вокруг, не сдаваясь перед огнем. Жалкая, мертвая «Лолита» лежала на земле.
Я стояла в пижаме и куртке посреди ночи и наблюдала, слишком устав, чтобы ощущать какой-то огонь внутри себя. Просто хотела, чтобы все получилось. Хотела, чтобы конец стал драматичным, как все наши отношения – разве есть способ лучше, чтобы показать литературным богам, что меня больше не интересует искусственная пьеса «Писатель-учитель-любовник», чем сжечь книгу, с помощью которой он меня изначально соблазнил? Обратить в пепел ту самую книгу, которая должна была отражать «нас».
Кажется, всему, о чем я мечтала, не суждено было сбыться. Я наступила на книгу, закидав снегом покореженные от пламени углы. Еще одно поражение. Как и у нас. Даже как у Лолиты с Гумбертом, ведь она не выжила в конце романа, да и он в конце умирает. Всем нам пришел конец: Гумберту, Лолите, Нику и мне.
Я отправилась обратно к общежитию, огни фонарей отражались от сугробов вокруг. Постоянно оборачивалась, надеясь, что книга загорится сама каким-то магическим способом, и это станет знаком, что на все есть причина, что во всем этом был какой-то смысл. Все чувства, которые я испытывала к книге, растворились вместе с чувствами к Нику, мистеру Норту, моему учителю. Какая банальная, глупая история. Даже неинтересно. Мальчик встречает девочку, девочка соблазняет мальчика, они убегают, и все умирают в конце. У дерева я снова обернулась. Лишь тьма. И тогда я задумалась: что бы случилось с Лолитой, если бы она выжила?
Часть 3
Вскрытие
Спустя год «Лолита» разбила мне сердце. Я теперь уже училась на втором курсе, но все еще терялась в мыслях о разрыве с учителем. Мои друзья пытались меня поддерживать, но не понимали, почему я грущу. «Он был парнем из твоей школы. Что в этом особенного?» Ни Том, ни девочки, которых я считала своими самыми близкими друзьями, не знали правду.
Той весной я записалась на курс «Психоанализа в литературе», как часть моей двойной специальности «Английский/Писательское мастерство». Курс вел мой любимый профессор, та самая, над которой год назад посмеялся Ник. Пока шли занятия, отношения с Ником продолжали резонировать в моем мире, хотя и были давно позади, и шум этого эхо мешал мне учиться и концентрироваться. Затем нам дали читать «Лолиту». Я пропустила книгу, так как читала ее раньше, по крайней мере, большую часть, и отправилась на занятие, чувствуя себя готовой обсуждать провокационное произведение, метафоры о бабочках и заманчивость запретной любви.
Профессор Калдвелл начала занятие, написав на доске: «Кто кого соблазняет?» На ней были черная футболка и джинсы, одежда более повседневная, чем у всех моих школьных учителей. Я молчала, хотя и знала ответ. «Лолита, конечно. Гумберт не мог описать очевиднее. То есть он ведь говорит об этом прямо и несколько раз. Если, конечно, профессор не имеет в виду Набокова, соблазняющего своими словами читателя?» Я ждала подходящий момент, чтобы поднять руку. Уже заучила ответ. Даже ничего не записывала. Однако беседа ушла в другое русло.