Элиссон Вуд – Быть Лолитой (страница 21)

Я прижала книгу к груди, поблагодарив его поцелуем, пока кошка спала на другом конце дивана.

– Знал, что тебе понравится, – сказал он, улыбаясь мне всего в нескольких сантиметрах от моих губ.

– Конечно, – снова поцеловала его. – Ты знаешь, я люблю книги так же сильно, как тебя.

– Ты моя Лолита, – сказал он.

Не помню, как врала своей матери, но знаю, что врала. Думаю, ложь звучала как типичные подростковые недомолвки: «Переночую у подруги», «Пойду гулять с тем-то и тем-то», «Мам, я просто иду с другого конца города, приду поздно». Не могу объяснить, как я могла уехать на целые выходные. Никто не мог мне позвонить. Сотовыми тогда пользовались лишь в чрезвычайных ситуациях, моя огромная пластиковая трубка лежала в бардачке на случай необходимости. За звонки платили поминутно, и моя машина вечно оставалась на парковке Ника. Каким-то образом я ни разу не попалась. Меня никогда не наказывали за то, что я не отзванивалась, поздно возвращалась или не возвращалась вообще. А из-за природной опасности нашей ситуации я следила за тем, чтобы никому не проговориться, потому что обсудить все мне было не с кем. Никто обо мне не беспокоился.

Я уезжала с Ником на выходные как минимум полдесятка раз, покидая безопасный родной городок, детскую спальню и отправляясь куда-то – в дом Ника, в номер отеля, в Итака. В новый мир, где мне хотелось быть.

В одной из версий мифа о Персефоне ее не похищают. Она отправляется в подземное царство добровольно и становится супругой Плутона без принуждения. В других версиях ее похищают, и ее плач разносится эхом в городе Элефсис. И в каждой версии, мать Деметра ищет ее, не прекращая поиски, пока дочь не возвращается в целости и сохранности.

Не знаю, о чем догадывалась моя мама тем летом. Не знаю, о чем она подозревала, задумывалась ли обо всем, видела ли правду за моей неумелой ложью. Даже сейчас, когда я спрашиваю, она уклоняется от ответа: «Я не помню. Это было давно. Не помню, Эли». Ответа нет.

Этот миф не история о горе отца, потерявшем дочь. Зевс не принимает участие и вмешивается, только когда больше не может игнорировать горе жены. Тем летом мои родители собирались разводиться, но мы все еще жили вместе – одной из причин стало то, что отец не принимал активного участия в наших жизнях. О многом в нашем доме не говорили. Может, он запомнил те времена иначе. Я никогда не спрашивала у него, догадывался ли он о чем-либо в том году, потому что разве он мог – мне никогда не нужно было врать ему. Он просто не спрашивал. Он никогда не был той рекой, которую мне нужно переплыть, чтобы уйти из дома. Рекой была мама.

Персефону описывают как прекрасную девушку, собирающую цветы, когда Плутон крадет ее из-под солнца в подземное царство. Ее архетип подразумевает женскую невинность, девушку, оказавшуюся в ловушке между детской и взрослой жизнью. Я не хочу сказать, что была девственницей, собирающей цветы на поляне в день, когда учитель меня нашел. Но я была в том неуловимом состоянии «между», в моменте, когда одновременно хочешь и не знаешь, как отпустить то или другое. «Почему я не могу иметь все и сразу?»

В конце Персефона проводит полгода со своим мужем, полгода с матерью. Все, кажется, довольны. Но этот сказочный конец наступает лишь, когда ее мать заставляет Зевса вернуть дочь – мешает урожаю всходить и погружает мир в вечную зиму, пока Персефона не возвращается к ней. Тогда я радовалась тому, что хожу точно призрак, покидаю и возвращаюсь домой, когда пожелаю. Думаю, мама не догадывалась, что я пропадаю где-то. Теперь мы обе сожалеем об этом.

Я думала, он на мне женится. Однажды ночью в отеле он сказал мне, что уже придумал, как сделает предложение и что это произойдет здесь, в Итака. Он привел меня в ювелирный салон Tiffany’s в Нью-Йорке в самый жаркий день лета в июле, я не помню точной даты, потому что перестала считать дни. Перестала писать, как он и хотел.

Никогда раньше не была в Tiffany’s. Только видела фильм с Одри Хепберн и представляла себя в жизни, похожей на светский вечер, в черном коктейльном платье и бриллиантах. Через несколько месяцев, осенью, он пришлет мне сборник произведений Трумена Капоте, и я буду рассуждать о том, что фильм куда лучше повести. Но мне всегда нравились рыжие голливудские коты. Теперь благодаря Нику, я смогла увидеть блестящую витрину, а не просто представлять ее или глядеть сквозь экран.

Он сам привез нас в город, хотя мы могли отправиться на электричке.

– Кто-нибудь может нас увидеть, – сказал он. Как будто я не знала. Мне не нужна причина. Я рада прятаться.

Мы пришли в огромный салон на Пятой авеню. Мои щеки и плечи порозовели от прогулки по тротуару под солнцем. Tiffany’s одновременно был и не был таким, каким я представляла. Там оказалось много людей и много красивых вещей, я никогда раньше не была внутри салона дорогих украшений, в таком, где стоят настоящие вооруженные охранники в темных костюмах, а не просто смотрители, как в торговом центре. Но все не казалось таким уж утонченным, потому что вокруг толпились туристы, и новые ощущения, которые я хотела испытать, затмил запах чужого пота.

Но все же. Я внезапно поняла, что мой рот наполнился слюнями. Ник взял меня за руку и подвел прямо к прилавку, указав на что-то под стеклом – толстенное круглое серебряное кольцо, которое блестело, покоясь в центре. Он спросил, можно ли посмотреть и могу ли я примерить, и я была уверена – момент настал, он сделает мне предложение посреди дня, перед толпой всех этих незнакомцев, которые захлопают, поздравляя его, и не уволят его. Я потянула руку к продавщице через стекло прилавка и тогда – Ник шлепнул меня по руке, смеясь.

– Нет, не та, – сказал он и дернул мою правую руку, потянув ее к продавщице. Девушка улыбнулась мне губами, но не глазами. Я была ошеломлена его скромным проявлением силы и не понимала, что сделала не так.

Девушка взяла мою горячую правую руку, спокойно разговаривая с Ником, и надела серебряное кольцо на мой безымянный палец, рассказывая, сколько карат в бриллианте, а затем слегка наклонила мою ладонь, точно дверную ручку, чтобы свет упал на драгоценный камень. Бриллиант плавно переходил в серебро, я провела большим пальцем по холодному металлу и едва уловила границу между материалами. Все-таки это оказалось не помолвочное кольцо.

Мне тут же показалось, я покраснела еще больше. Из-за всего: этой ситуации и своей неправильной интерпретации. Мне стало сложно дышать, точно в спортивном зале зимой. Ник продолжал общаться с продавщицей, продолжал держать мою руку с крошечным бриллиантом. Я даже не обращала внимания, перед глазами замелькали белые пятна, может, я вот-вот могла упасть в обморок. Затем Ник внезапно шепнул мне на ухо:

– Нравится? – и взял меня за подбородок.

– Да, конечно, очень, – сказала я, наклоняясь к нему, делая вдох. Он обнял меня левой рукой – он был высоким, поэтому, когда так делал, моя голова не доставала даже до его плеча – поднес мою правую руку к своим глазам и повел нас к кассе. Хотя в таких роскошных местах, как Tiffany’s, кассы, наверно, называют иначе.

– Мы помолвились помолвиться, – сказал он и сжал мою руку. Вокруг нас были голубые брендовые эмблемы Tiffany’s. И я не могу не думать, что именно этот оттенок является цветом юности, как пасхальные яйца, цвет глаз у маленьких светловолосых детей и парни в школе, которые говорят вещи вроде «помолвились помолвиться».

Даже после всего этого, после того, как все, связанное с нами было забыто и сожжено, я сохранила голубую коробочку Tiffany’s. И кольцо. Раз это не помолвочное кольцо, я не обязана его возвращать.

Еще одно путешествие в Итака неделю спустя. Мы сидели на ступеньках какого-то здания в студгородке Корнелла и ели суши из супермаркета (суши от Wegman’s, как уточнял он, что, очевидно, означает, это не просто суши из супермаркета), когда я поняла, что за все выходные, проведенные в Итака, мы не видели ни одного человека в студгородке колледжа, там, где я окажусь уже несколько недель спустя.

– Итака – наш дом, – сказал мне Ник несколько раз. – Здесь Набоков написал «Лолиту», и здесь мы напишем свою историю.

Спустя годы я сделаю пометку, что среди всех этих драматичных прочтений романа он никогда не читал фрагмент, где читатель узнает о смерти Лолиты. Конечно, не читал. Но тогда он читал мне с таким величием и энтузиазмом, что я начинала аплодировать после каждой главы. Не замечала то, что он упускает.

Тогда в Итака мы могли открыто показывать свои чувства, и поначалу мне это казалось сладким сиропом, покрывающим все, что причиняет боль: секс, его слова порой, секретность во всем. Соль боли делала все остальное сладким на вкус. Он водил меня по Корнеллу снова и снова: «Здесь я учил сравнительное литературоведение и читал Вашингтона Ирвинга, здесь читал Диккенса, а это мой студенческий клуб», – хвастался, что до сих пор может пожать руку каким-то потерянным студентам, которые остались в университете на лето. Ник ходил по коридорам учебных корпусов так же, как по общежитиям, – расправив плечи и гордо разговаривая, указывая на все: «Это мое». Несмотря на то, что прошло почти десять лет, все до сих пор было его. Так и я всегда буду его, говорил он.