Элиссон Вуд – Быть Лолитой (страница 19)

Учитель зациклился на том, что я не должна быть девственницей – это неправильно, если он «сорвет мой цветок», как сказал он. Но если я точно не девственница, что он портит? Мы обсуждали мою сексуальную жизнь, словно это яблоко, которое можно кидать из рук в руки. С его точки зрения, кто-то уже откусил. Испробовать плод первым было бы неправильно, но ведь фрукт уже гниет. Что плохого в том, что он тоже откусит разок?

Он продолжал говорить о «Лолите». Бросил наволочку со следами моей крови в раковину и открыл горячую воду, сделал то же самое с простыней под краном ванны, и тогда я поняла, что он не знает, что делать, нужна моя помощь.

– Подожди, так будет только хуже…

Он повернулся ко мне, только теперь я заметила, во что он одет: темно-синие трусы боксеры с лосем, белая футболка, и я ни разу не видела его в этом свете прежде, утреннем, злом.

– Что?

Я снова попыталась объяснить, что под горячей водой пятна крови только въедаются в ткань, и нужна холодная вода. Он потерял свой грозный вид, его ноги подкосились, и он рухнул на пол, закрыв лицо руками, точно как я видела такое в кино. Он умолк, лишь горячая вода шумела в двух кранах. Я перешагнула через него и выключила горячую воду в ванной, открыла холодную, сунула место с пятном прямо под струю воды.

– Видишь? Уже стало меньше, – заверила я его с той уверенностью, которую позаимствовала у матери, наблюдая, как она делает стирку годы напролет, зная, что делать, после того как во время месячных мои трусы или пижама не раз случайно оказывались запачканы кровью. – Все будет в порядке, дорогой, – я снова потерла пятно на простыне под струей воды.

Я не понимаю, почему он вспылил: из-за того, что знала, что нужно делать, или потому что назвала его дорогой, но он начал кричать. На меня. Так резко, что я попыталась отстраниться, запнулась о свое платье-простыню и упала в ванну. Все простыни теперь оказались холодными и мокрыми, и я наполовину промокла, но цела. Схватилась за подставку для мыла, крепившуюся к стене, так что почти не ударилась головой, а он начал кричать о том, что его родители прикончат его, и во всем этом моя вина.

«Родители?»

Он выбежал из крошечной ванной, пока вода все еще лилась, оставив меня мокнуть. Я слышала, как захлопнулась дверь. И потом остался лишь шум воды. Я досчитала до десяти. Не слышала больше ничего, кроме крана. Сначала выключила воду в ванной. Оставила обе простыни мокнуть, и они заткнули слив, так что вода набралась на несколько сантиметров. Завернулась в полотенце (не белое). Все еще без одежды. Выключила кран в раковине.

Его родители прикончат его?

Я не слышала, как распахнулась другая дверь. Его не было в гостиной. Но там лежала моя одежда. Я вытерлась полотенцем, осторожно протерев между ног, убедившись, что у меня не начался внезапно цикл, и надела то, в чем пришла вчера. До сих пор не знала, почему пахнет кленовым сиропом. Вытащила из сумочки другие трусики. Как раз надевала их, когда он снова вошел.

– Э… мне уйти? – спросила я, сжимая кружева.

Его лицо все еще было красным. Но узнаваемым. Волосы растрепаны. Он выглядел уставшим.

– Эй? – спросила снова, на этот раз выпрямившись. Он по-прежнему не разговаривал со мной, поэтому я подошла и протянула ему руку. – Прости, мне правда очень жаль. Я все постираю, обещаю. Не думаю, что останутся пятна, нет.

Тишина. Он не пожал мою руку.

– А почему твои родители тебя прикончат? Твоя мама, типа, все еще занимается твоей стиркой? – пробовала пошутить. Ему почти тридцать. Такого не может быть. Но все оказалось хуже.

– Это их простыни, – он объяснил, что это на самом деле не его дом, а его родителей. Прошлой ночью мы занимались сексом в кровати его родителей. Они переехали во Флориду и оставили дом ему. Так что дом его, без сомнений, но он не может портить вещи и их роскошные простыни, не может выбрасывать на ветер пятьдесят баксов ради новой простыни каждый раз, когда мы трахаемся, так что ты, Элиссон, должна что-то придумать, но все это нелепо потому, что это вообще за секс? Он напомнил о размере своего члена, что тот, должно быть, куда больше, чем у других, и поэтому у меня шла кровь.

– Да, конечно, ага, – я обняла его, пытаясь утихомирить его злость. – Все позади, – уткнулась носом в его руку. Хлопала ресницами, извинялась и извинялась, пока извинения не превратились в поцелуи, и мы снова не занялись сексом прямо там, в гостиной его родителей, мне опять было больно во время всего процесса, так сильно, что я стонала, но не сказала ему остановиться, поэтому позже убеждала себя, что это моя вина, что он не прекратил. А когда все закончилось, снова появилась кровь. Я не хотела просить его быть нежнее, потому что не хотела, чтобы он подумал, что я ребенок, который не знает, что и как делать для моего же блага. Считала, что он учит меня тому, что я уже должна была знать о сексе, о своем теле и о мужском теле. Без понимания того, каким должен быть настоящий, правильный секс, я решила, что то, что происходит между мной и учителем, боль и ложь про боль, это именно то, каким секс должен быть, что все в порядке, потому что на этот раз он подложил под меня полотенце.

А потом, когда он готовил блинчики, а я надела одну из его футболок и шорты, он заставил меня составить список, перечень тех трех пенисов согласно размеру относительно его собственного, где он на первом месте.

Так что, заверяю тебя, дорогой читатель, он вовсе не сорвал мой цветок.

Тем летом он сказал мне, что я не могу больше писать. Я сделала заметку в своем дневнике: «Утро пятницы, 28 июня, мне нельзя писать. Он сказал, я не могу, ни за что, совсем».

– Это слишком опасно, Эли, – он говорил мне, что с этого момента будет хранить все в своем доме, иначе мои родители могут случайно узнать.

Он сказал мне это утром, когда солнечный свет освещал его зеленые глаза. В школе я никогда не видела его глаза так близко. Глаза с вкраплениями золотого и всеми оттенками зеленого, какие я только могу представить. Зеленые, как страстное желание. Он поправил прядь моих волос за ухом, его голос звучал едва ли громче шепота, хотя мы были в доме одни. Привычка, с которой он разговаривал со мной в коридорах, в классах; именно таким голосом, который всегда закрадывался в мои мысли, он говорил, когда сообщал что-то важное. Что-то личное.

Однако на этот раз я вслух посмеялась над ним – резко села на кровати, и мой раскрытый рот мелькнул мимо его руки. Не могла перестать смеяться. Это ведь просто неслыханно. Теперь я официально окончила школу, мне официально восемнадцать, зачем родителям внезапно начинать читать мой дневник? Искать вообще какие-то тайны в моей жизни?

Он не видел ничего смешного.

Встал с кровати и натянул трусы, резинка ударила по его мягкому, волосатому животику. Мне его живот казался милым, как, в каком-то странном смысле, уязвимость.

– Ты не понимаешь! – кричал он на стену, повернувшись ко мне спиной. – Не видишь, чем я рискую ради тебя? Неужели не можешь хотя бы на секундочку подумать о ком-то, кроме себя? Это не какая-то гребаная шутка.

Не помню, когда последний раз смеялась так сильно, что на глазах выступили слезы, но я позвала его обратно в кровать. Протянула руку, зная, что мои волосы рассыпались по плечам, едва прикрывая грудь. Знала, что ему нравится, когда я так выгляжу.

Не сработало. Он провел рукой по волосам и ушел, я слышала, как он швыряет вещи в соседней комнате. Надела одну из его футболок, натянула трусики и босиком покралась за ним.

Слушала, как он объясняет: новые правила. Теперь мы должны быть даже осторожнее. Раньше, если кто-то видел нас вместе, всегда можно было объяснить это тем, что он «помогает мне с монологом» или «редактирует стихотворение», а теперь у нас нет причин быть вместе. Кроме очевидной. Учитель трахает свою ученицу всего несколько часов спустя после выпускного.

– Пусть все останется в тайне, пусть все останется между нами, – закончил он. Я кивала, попивая кофе из его кружки.

Но даже так следующим утром, прежде чем он проснулся, я вытащила дневник из своего рюкзака и написала эти строчки: «Мне нельзя писать». Я настолько увлеклась, рассматривая небо за окном, сидя на кровати, что до сих пор не верила в то, что все это происходит со мной и как мне могло так повезти. Посмотрела на него и написала последнюю строчку: «Хочу, чтобы все было хорошо. Хочу, чтобы он сейчас проснулся», – все еще надеясь, что однажды он все это прочитает. Я ждала свою историю любви, как в книгах, ту, которую мне обещали в том году в школе.

Я думала, все станет проще, когда я окончу школу. В течение всего прошлого года снова и снова я отмечала в своих дневниках время до того момента, когда мы сможем быть вместе – месяцы превращались в недели, которые превращались в дни – и в своих мыслях я надеялась, мы сможем гулять, держась за руки, этим летом, есть мороженое и сидеть в беседке неподалеку от моего дома, что он познакомится с моими родителями, представившись моим парнем. «Она стоила того, чтобы ждать», – скажет он. Я думала, мой мир станет больше от его любви.

Все оказалось не так. Каким-то образом мой мир стал только меньше. На той последней странице в своем летнем дневнике я написала: «Он делает меня счастливой, единственная плохая вещь в том, что никто не может об этом знать… Мне приходится много врать. Где я. С кем я. Но это стоит того… Пусть все останется в тайне, пусть все останется между нами. Просто я ненавижу врать». Остальной дневник остался пустым. Я следовала правилам.