Элисон Маклауд – Нежность (страница 47)
– Нет, сэр.
Фотография прелестного, застигнутого врасплох лица миссис Кеннеди лежала на столе между ними. Хардинг устыдился – не того, что вышел за рамки приказа, а того, что щелкнул ее, подстрелил, как дичь. Фотоаппаратом можно украсть душу, и он украл ее душу и отдал Гуверу.
– Этим заданием мы дали тебе возможность чему-то научиться. Мы дали тебе шанс понаблюдать за Россетом. Но ты не мог просто взять и выполнить приказ. Тебя просили думать самостоятельно?
– Нет, сэр.
Он сел в лужу. Он застрянет в Джоппе еще минимум на год. А может, и навсегда. Более того: теперь он как никогда прежде будет в поле зрения Гувера, а это место неуютное.
Гувер снова постучал пальцем по лицу женщины на фото:
– Что, приятно было на нее дрочить?
Хардинг от неожиданности проглотил дольку апельсина целиком.
– Я задал вопрос.
– Нет, сэр.
– Почему нет? – Гувер откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, словно приготовился смотреть интересный спектакль. – Что с тобой не так? Красивая женщина. Откровенное фото…
Он замолчал, и последние слова как бы повисли в воздухе. И продолжил, приподняв углы рта:
– Я спрашиваю, потому что это моя работа – знать такие вещи. Благодаря исключительно моим личным усилиям ряды государственных служащих почти полностью очищены от педиков. Не будем говорить о том, как они омерзительны – стоит мне только начать, и не остановлюсь, – но еще они легкая добыча шантажиста, а это большой риск для национальной безопасности. Я лично организую проверки. Программа «Сексуальные отклонения». Слыхал? Мисс Гэнди разослала мои приказы во все отделы и оперативные отделения. Теперь мы каждый день получаем анонимные сообщения от коллег, подчиненных и соседей о прошлом и настоящем огромного количества людей. Столько, что мы не успеваем все проверять. Программа проводится так успешно, что я расширил ее на учреждения так называемого высшего образования и силовые ведомства. Мы хорошенько чистим аппарат нашей страны. Ты ведь не хочешь, чтобы и на тебя пришел донос, а, Хардинг? Мало ли что ты там фотографируешь тайком.
Хардинг не мигая смотрел перед собой, на безлюдную швейцарскую деревню.
– Понял? Выкладывай все, что мне следует знать, так для тебя самого будет лучше. Еще раз спрашиваю: что с тобой не так?
– Со мной все в порядке, сэр. – Он вцепился в апельсин.
Директор отодвинул стул, надел пиджак и двинулся к тому концу стола, где стоял Хардинг.
– Что ты делаешь, чтобы поймать кайф, там у себя, в Джоппе?
Хардинг очень старался, чтобы голос звучал нейтрально:
– Там нечего делать, сэр.
– И ты, конечно, развлекаешь себя сам как можешь. – Гувер подошел вплотную, расстегнул Хардингу пиджак и извлек из кобуры служебный револьвер. – Ты, значит, надрочился на хорошенькую жену сенатора и напечатал новую чистенькую фотографию для нас, для штаб-квартиры. Что, Барни Россет – я сказал «Барни Россет», личность, представляющая интерес, за которой тебе было приказано наблюдать, – для тебя красотой не вышел или что?
– Я неправильно понял, сэр. Прошу меня извинить. Я думал, что она тоже личность, представляющая интерес. Мне известно про общий приказ по Бюро о сборе информации о конгрессменах и членах их семей.
Гувер прижал дуло револьвера к ширинке штанов агента. Хардинг дернулся.
Гувер покосился на фото. Черные глазки выпучились.
– Как ты думаешь, что сказал бы сенатор Кеннеди, если бы знал, что мы следим за его женой?
– Я уже говорил, сэр, она внезапно появилась на слушании. Я за ней не следил. Я не ожидал…
– Он бы потребовал, чтобы тебя уволили. Вот что он сказал бы. Что там Джоппа, он бы тебя в Тимбукту отправил. Ты вообще знаешь, кто его отец? Джозеф Кеннеди-старший. Бывший наш посол в Англии, ни больше ни меньше, и друзей он себе успел накупить больше, чем в свое время женщин, а их было немало, поверь мне.
– Я понимаю, мистер Гувер.
Директор смотрел мимо Хардинга – словно у того за плечом в воздухе висела интересная математическая головоломка. Свободной от револьвера рукой Гувер принялся выковыривать что-то из зубов.
– А вдруг молодая миссис Кеннеди тебя вычислила тогда в Нью-Йорке? Ты за ней следил, а Бюро…
– Честное слово, сэр. Она никак не могла меня вычислить. Она меня даже и не заметила. – Неправда или в лучшем случае полуправда. Но она никак не могла его запомнить, а все прочее не в счет. – Я…
– Ты думаешь, это было умно – ее сфотографировать? Если это выплывет наружу, что будет с репутацией Бюро? – (Дуло опять уперлось Хардингу в пах.) – Я тебя спрашиваю: ты считаешь, это было умно?
– Нет, сэр.
– Не-е-ет, сэ-э-эр, – пискливо передразнил Гувер.
Позвонили в дверь. Послышались шаги Энни на лестнице, а потом в прихожей. Гувер преспокойно вернул револьвер в кобуру Хардинга, отступил на шаг, поправил ему брюки и проверил ногти.
Появился Клайд Толсон в сопровождении Энни.
– Мистер Гувер, прибыл мистер Толсон.
– Вижу, вижу. Спасибо, Энни.
Об этом знали все. Директор и заместитель директора почти каждое утро приезжали на работу вместе в машине Гувера. Среди сотрудников, особенно молодых, эта парочка была известна как «Дж. Эдна и мамаша Толсон».
Хардинг смотрел прямо перед собой, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. На пороге столовой щебетали Гувер и Толсон. На стене над ними скалила зубы голова оленя. На заместителе, похоже, точно такой же голубой летний пиджачный костюм, как на самом Гувере, и почти такой же галстук, соответствующий подкладке пиджака, все как требует руководство для сотрудников Бюро.
Гувер обернулся к агенту:
– Хардинг, какого цвета мой пиджак?
Кажется, вопрос с подвохом. Директор не сказал «наши пиджаки», хотя его костюм и костюм Толсона абсолютно идентичны, вплоть до пуговиц.
– Я думаю, он… голубой, сэр.
Гувер закатил глаза и застегнул пиджак на брюхе.
– Клайд, какой это цвет, по-твоему?
– Шамбре, – ответил Толсон.
– Вот и я так думаю. – Гувер, похоже, наслаждался роскошью этого слова. – Шамбре… Шамбре!
Он взял со стола фотографию жены сенатора и сунул в портфель.
Опять явилась Энни и сообщила, что машина ждет у подъезда.
Гувер снова посмотрел на Хардинга, с заметным отвращением:
– Доешь уже этот чертов апельсин, раз начал. Энни тебя выпустит. – И горничной: – Энни, я сегодня не приду ночевать, но завтра вечером вернусь к началу «Шоу Лоуренса Уэлка», как обычно.
– Да, мистер Гувер, – ответила она, отряхивая ему плечи. – Я вам согрею теплого молочка и поставлю у телевизора.
Его взяли прямо перед посадкой на рейс обратно в Джоппу. Двое агентов в фетровых шляпах с загнутыми полями, в строгих костюмах. Пиджаки топырились там, где под ними прятались кобуры. Его повезли обратно, в самый центр Вашингтона. По дороге в машине все молчали. Агент на переднем пассажирском сиденье включил радио и тихо подпевал: «Дым застит глаза»[35]. Хардинг уже видел внутренним взором дуло пистолета, стреляющего в упор прямо ему в лицо.
Он так и не научился ездить на заднем сиденье; его до сих пор укачивало, как в детстве. Мать никогда не могла позволить себе машину, и у него не было возможности привыкнуть. Он только молил Бога, чтобы не сблевать, пока они не приехали, уж куда они там едут. Он покрутил ручку, чтобы открыть окно. Вечерний свет покрывал позолотой облака. «Каждый листочек играет» – так говорят об этом свете фотографы. Жидкий свет прямо перед закатом, от которого мир становится одновременно четким и нежным. Можно в полной мере прочувствовать красоту дня – как раз перед концом.
Воздух, врывающийся в машину, пах перегретым асфальтом и свежескошенной травой, – вечер пятницы, домовладельцы вышли с косилками на газоны. На тротуаре девочка с повязкой на глазу, в ядовито-зеленых шортах крутила пластмассовый хулахуп. Так называются эти штуки. Пухленькое личико было серьезно, почти в трансе, но все равно при виде черного кадиллака, мрачно и торжественно едущего мимо, девочка словно приковала взгляд Хардинга и удерживала контакт единственным здоровым глазом, а обруч продолжал крутиться.
Люди за окном машины – кто сидел у себя на веранде, кто нагнулся подрегулировать разбрызгиватель для полива газона – выглядели свободными. Может, раньше Хардинг об этом не задумывался, но теперь точно знал. Ему больше никогда не быть свободным.
Его привезли к ответственному оперативному сотруднику, заведующему Вашингтонским отделением. Секретарша заведующего уже ушла – рабочий день кончился. И вообще в конторе почти никого не было, кроме нескольких взмокших агентов, которые изо всех сил старались допечатать и подшить отчеты до ухода. Один в отчаянии разглядывал коррекционную ленту: Директор терпеть не мог опечаток и орфографических ошибок.
Войдя в кабинет ООС, Хардинг тут же увидел ее – миссис Кеннеди. Она смотрела со стола, все такая же ошарашенная, покрытая жирными пятнами от пальцев Гувера.
Похоже, что-то случилось. Что-то новое. Его привезли обратно, чтобы пустить по второму кругу.
В кабинете пахло сигаретами, по́том и дезодорантом. В углу стоял флаг, слишком крупный для такого помещения, белые полоски пожелтели от никотина. Со стены смотрел президент Эйзенхауэр – большой фотопортрет в раме.
ООС звали Говард Джонсон – совсем как сеть придорожных ресторанов «Говард Джонсон» со стандартными оранжевыми крышами и флюгерами. «Мне порцию жареных мидий, сэр!» Эти шуточки сыпались на Джонсона в конторе каждый божий день, и в нем накопилось много подспудного гнева.