Элисон Маклауд – Нежность (страница 49)

– Это не значит, что он не поддерживает замыслы русских, желающих натворить у нас беды. Такова политика русских. Разозлить людей. Еще лучше – запутать. Для молчаливого большинства такая стратегия, видимо, работает лучше всего. Запутать их, стравить между собой, расколоть общество. Ослабить страну. «Активные мероприятия», так это называется. Они активные, это уж точно. Притом такие вещи обходятся дешевле любой войны. Ты читал тот приказ, а, Хардинг?

– Конечно читал.

– Ты слыхал, у нас на будущий год ожидается такая штука, называется федеральные выборы?

Он сглотнул:

– Конечно.

– Ну и что это значит, по-твоему?

– Русские не дремлют.

– Еще бы! Они хотят задурить головы американцам. Чтобы американцы уже не знали, что есть что, что нужно Америке и что нет. Русские хотят нас достать, поиметь. Это не то что где-то в Москве кто-то положил кому-то на стол какой-то дурацкий приказ. Это происходит по-настоящему, здесь, сейчас. Поэтому даже если книжка про английских лордов и ихних аристократических баб, не факт, что она безобидная. Или что Барни Россет напечатал эту дрянь по глупости, безо всякой задней мысли. Мысль у него была, и еще какая. И я не удивлюсь, если деньги на публикацию дали Советы.

Джонсон присел на край стола. Всосал в рот верхнюю губу и с чмоканьем отпустил.

– В любом случае, Хардинг, ты не хочешь, чтобы эта книга была безобидной. Не забывай. Ты хочешь, чтобы она оказалась самой непристойной книгой столетия по версии журнала «Тайм». Понял? С фоткой сенаторши ты себя проявил молодцом. Гувер хочет ее добавить к своей личной коллекции. Но ты можешь достигнуть еще большего. – Джонсон подался вперед, поближе к Хардингу, и заговорил медленно, словно обращаясь к дурачку: – Гувер велел сказать: «Молодец… отличная… работа… на… слушании». – Джонсон кивнул на снимок. – Он велел сказать: «Продолжай… в том… же… духе». – Он подсунул Хардингу штат Техас для стряхивания пепла. – Можешь мне поверить. Это значит: «Не сваляй дурака, а то мне придется отправить тебя обратно в Джоппу».

Джонсон откинулся назад и метнул в рот пластинку «Ригли». После курения следовало непременно воспользоваться жвачкой. Так написано в руководстве. Он потянулся, высоко вскинув руки, и стали видны мокрые пятна пота – от подмышек до середины ребер.

– Скажи, Хардинг, ты хочешь так и остаться старшим агентом?

Хардинг не поднимал взгляд от стола. Смотрел в темные испуганные глаза жены сенатора.

– Хардинг, я тебя о чем-то спросил. Ты хочешь так и остаться старшим агентом?

– Нет.

– Тогда перестань задавать вопросы, как первоклашка. Имей хоть каплю уважения к себе. – Он забрал у Хардинга сигарету, потушил и сунул ему пластинку жвачки. – Я тебе вот еще что скажу, пользуйся моей добротой. Гувер велел нам – Вашингтонскому оперативному отделению, ни больше ни меньше – тебя прощупать. По протоколу для извращенцев. Причем до того, как мы тебе предложим – как я тебе предложу – новое задание. Но я за тебя поручился. По моему счету, я тебе вроде как должен. Кроме того, ты похож на брата моей жены. Я к нему хорошо отношусь. Он застенчивый, неловкий, совсем как ты. Отщепенец, но безобидный. Я ему помогаю, если есть возможность. В тот день, когда тебя послали в отель «Мейфлауэр», это задумывалось как шутка. Обычная шутка над новым сотрудником. Гувер терпеть не может, когда ему мешают есть. Говорит, что у него от этого бывает несварение желудка. Но шутка зашла немножко дальше, чем мы предполагали. Аж в самую Джоппу. Мне было как-то неудобно, скажу начистоту. Поэтому я заявил директору, что ты нормальный мужик. Сказал, что разнюхал: ты нашел в центре города маленький скромный бордель и ходишь туда. Это его, кажется, успокоило. – Джонсон скрестил руки на груди. – Тебе сколько лет, сорок? Ни семьи. Ни дома. Ни даже подружки. Ты и в отпуск не ездишь. Только сидишь дома и возишься со своими сраными аппаратами. Я про тебя все знаю. Не знал бы, не предложил бы эту работу. Раз в неделю ты ходишь к чистильщику ботинок, навести блеск. Раз в три недели ходишь подстричься и подровнять брови. Иногда берешь книгу в библиотеке. Любишь читать про великих путешественников. Марко Поло. Капитан Кук. Христофор Колумб. Я прав? Твой отец торговал энциклопедиями по всей стране, и его след обрывается в Милуоки. Ты думаешь, что у него где-то была другая семья. Подозреваешь, что он был двоеженцем. Ты хотел стать детективом, чтобы его отыскать. Высказать ему все, что ты о нем думаешь. Ты покупаешь открытку в каждом штате, где бываешь, и складываешь в коллекцию, которая у тебя хранится в фотоальбомах под диваном. Ты собирался отправлять эти открытки матери, но не успел начать, она умерла. Но ты все продолжаешь их покупать.

Ты раб привычек, Хардинг. Ты хотел найти отца, чтобы рассказать ему, как твоя мать плакала в подушку ночами. Как тяжело она работала, драила чужие конторы, и вы кое-как выживали за счет фудстемпов[36]. Я прав? Я прав, скажешь нет? Ты выследил его по долгам за азартные игры, но след оборвался. Ты его так и не нашел. Он вместе с – как ты подозреваешь – второй семьей сбегал с каждой очередной квартиры среди ночи. Ты много раз выслушивал тирады сердитых домовладельцев. Но ты все равно оказался здесь. Хотя шансы были не в твою пользу. Ты не какой-нибудь дешевый топтун. Ты пробился аж в Бюро. Ты из тех, кто рос без отца и потому ищет сильного лидера, вроде нашего Директора, и время от времени бунтует против него, как слабый и глупый подросток. С задержкой развития, как выражаются мозгоклюи.

Я знаю результаты твоей психометрии, Хардинг. Ты более предсказуем, чем думаешь. Мы все более предсказуемы, чем о себе мним. Ты тайно думаешь, что не такой как все, умный, даже художественная натура. В школьных характеристиках учителя писали, что ты «застенчивый». Ты считаешь себя чувствительным, но, как ни смешно, ты эгоист не хуже кого другого. Втайне ты думаешь, что умнее большинства людей, что видишь глубже, чем они. Считаешь себя умнее большинства сотрудников Бюро, хотя с оперативной работой справляешься хуже многих. Ты вообще не очень любишь людей. Но любишь женщин. В смысле, по-настоящему хорошо к ним относишься. Жаль только, что на близком расстоянии они тебя пугают. Ну что? Я опять прав? Как будто я мысли читаю. Владею черной магией. Искусством, которое тебе не преподавали на учебных курсах. Чтобы узнать то, что знаю я, нужно стать ООС. Дело в том, Хардинг, что ты не уникален. Ты – «профиль», и я тебя вычислил.

Ты ложишься в постель каждый вечер не позже половины десятого. Ты выписываешь «Нешнл географик» и «Лайф». Ты любишь ходить в кино. Садишься в среднем ряду у прохода, чтобы тебя не спутали с извращенцами в задних рядах и чтоб быстро выйти из зала. Ты не занимаешься спортом. Даже плавать не умеешь. В детстве от хлорки в бассейне у тебя облезала кожа, а от соленой воды слезились глаза. Я и твою медкарту видел. Одному Богу известно, когда ты последний раз был с женщиной.

В свой день рождения ты позволяешь себе обед из трех блюд в мясном ресторане, а потом ходишь в пип-шоу. В прошлом году девка, на которую ты смотрел, была сильно беременна. Ты ей ни разу ни слова не сказал, но она запомнила твой глаз и стала улыбаться тебе и разговаривать с тобой из-за стенки. Ты послал ей деньги на вещи для ребенка и на оплату родильного дома. Хотя это был даже не твой ребенок. Конечно, не твой. Ты небось думаешь, что это очень благородно, но большинство людей сказало бы, что ты псих. Я сам затрудняюсь с ответом. Может, это трогательно, не знаю. Но ради бога, Хардинг, отстань от меня с вопросами и прояви хоть какую-то благодарность. Я раздобыл тебе новое задание. Что еще есть в твоей паршивой жизни, кроме Бюро? Чем ты был бы без него?

Он зашарил у себя за спиной в поисках чего-то и наконец уронил Хардингу на колени тяжелую папку, перевязанную зеленой ленточкой. Информация для нового задания.

– Не думай. Просто выполняй. У тебя ровно один шанс, чтобы на этот раз сделать все как надо. Как… – он поколебался, – как нормальный человек. – Он перевел взгляд вниз. – И сделай что-нибудь с этими своими руками. Ты мне весь пол паршой засыпал.

Она подумала, что все женщины делятся на два типа: те, кому нужна власть над миром, и те, кто хочет властвовать в постели. Что до нее самой, ее слабо интересовал «мир» и мирские титулы, «первая леди» или что еще. Она, как мало кто другой, понимала Констанцию Чаттерли. Понимала, почему та могла отказаться от привычного круга знакомств – людей, окружающих ее как жену баронета, – заодно с титулом и положением в обществе.

Секс был единственным царством, где женщина может получить власть – не ту, к которой стремится честолюбец, и не ту, что достигается искусными интригами в верхах, но ту, которую дарит обладание жизненной силой. А это много больше, чем просто румянец на щеках после игр в койке. Это могущество, проистекающее от власти над собой, оттого, что живешь в собственной душе и в своем теле. Его достигают очень немногие. Большинство боготворит его или завидует ему.

Ее опыт был не слишком обширен, но она инстинктивно чуяла, что такую власть обретаешь только в близости: когда видишь, как рядом с тобой происходит тайное превращение обыденного человека, известного всем – законного супруга или незаконного любовника, – в необузданное, скрытое от людей существо. Это и есть могущество: быть частью, или даже проводником, такой жизненной силы. Властвовать над преображением человека, делать его тем, кто он есть на самом деле и кем был всегда, возвращать ему подлинный облик, потайное, истинное «я». Все прочее – лишь животная случка, стремление продолжить род.