Элисон Маклауд – Нежность (страница 45)

Он оглядывал угодья Уинборна. Ранним утром плодовый сад еще покрывала тень, но задний газон светился ромашками и лютиками. Изгнанник отмахнулся от пчелы. Ландыши распустились рано, сразу после апрельского приступа жары. Ряды цветов, похожих на короны, были белы и совершенны, как рядки младенческих зубиков.

Появилась Мэри с фотоаппаратом. Изгнанник смотрел, как она сжимает камеру у пояса, выбирая кадр, обрамляющий троих взрослых у чайного стола под открытым небом, под майским солнцем. Он взглянул прямо в объектив и, редкий случай, улыбнулся, потому что Мэри предана ему и, если уж говорить начистоту, учить ее приятно. Она умный ребенок и, более того, хороший собеседник – высшая из всех возможных похвал для кого угодно, невзирая на возраст.

Но улыбка пропала втуне: любимый «Брауни» падал на траву. Этот снимок никогда не будет сделан. Мэри уже бежала – бежала со всех ног в сторону плодового сада.

Мэделайн обернулась, удивленная суматохой. Потом вскочила на ноги и подобрала юбки.

– Дядя Перси! – вопила Мэри, размахивая высоко поднятой рукой. – Сюда! Мы здесь!

Неблагонадежный элемент

Агент Мел Хардинг явился к Гуверу на дом ровно в восемь утра. В ту ночь он почти не спал. Рейс из Джоппы накануне вечером задержался. Гостиница, снятая за казенный счет, была, конечно, дешевая, стены как бумага. Хардинг заплатил портье кучу денег – уже из своего кармана, – чтобы к утру отгладили костюм и галстук, рубашку постирали и накрахмалили. Над головой всю ночь стучал будильник, как дятел. В пять утра Хардинг, поняв, что все равно не уснуть, встал подстричь ногти и вычистить под ними булавкой из швейного набора, которым был укомплектован номер. Рассказывали, что Гувер часто проверяет.

Утро принесло вселенский потоп света. Кроны деревьев пышно зеленели – весна в Вашингтоне приходит намного раньше, чем в Монтане. Хардингу казалось, что он недостоин такой роскоши. И в то же время было странно, что он не в Джоппе, а где-то еще. Он привык к тамошней узости. Он практически жил в четырех фанерных стенах офиса и обычно не осознавал, какую большую часть своего времени тратит на грязцу жизни в маленьком городе: на то, чтобы засечь ее, отследить, составить и отправить всё те же привычные отчеты – из недели в неделю, из месяца в месяц.

По совести сказать, в основном со всем этим разбиралась местная полиция: кражи машин (их, как правило, подростки брали покататься и потом бросали); бутлегеры и жулики; заезжие мошенники под личиной проповедников. Ему не удалось найти в Джоппе ни единого коммуниста, ни даже, скажем, обыкновенных неблагонадежных элементов, задумавших сорвать приходской пикник. Всякая ерунда, попросту не стоящая внимания Бюро. Предполагаемая подпольная сеть сбыта порнографии оказалась всего лишь еженедельной игрой в покер по пятницам у кого-то дома, где после игры смотрели кино для взрослых. Хардинг расследовал, не ведет ли местное казино делишки за пределами штата. Он случайно наткнулся на ферму, где растили марихуану. Он прощупывал почву по трем местным семьям, задумавшим перебраться в Канаду. С чего бы это они? Он разобрался с двумя убийствами (домашнее насилие) и несколькими случаями уклонения от налогов. Джоппа – это вам не Нью-Йорк.

На тихой улочке, где жил Гувер, каждый свежий лист мерцал зеленым огоньком, словно язык весеннего пламени Пятидесятницы, вещающий на частоте, уже неслышимой для Хардинга. Мальчиком он любил эту историю из Писания – про языки пламени, сошедшие с неба на апостолов. Ему вообще нравились многие из историй, которые они с матерью слушали со своей боковой скамьи в самой глубине церкви. Мать всегда старалась не привлекать внимания – не хотела, чтобы кто-нибудь опять начал расспрашивать об отце ее ребенка.

Она маскировалась так хорошо и так долго, что в конце концов почти исчезла. Столько разного врала о местонахождении мужа, что сама запуталась. Даже сын иногда путал вранье и фантазии матери с подлинными событиями. Семья постоянно переезжала – с одной дешевой квартиры на другую, еще более дешевую. Мать мыла полы – сперва у частнопрактикующих дантистов и других врачей, а потом, когда годы взяли свое, – в прачечных самообслуживания и общественных уборных.

Тем весенним утром, пока Мел шагал к дому Гувера, весь мир казался вымытым дочиста. Пусть Хардингу больше не быть частью этого мира, он имеет право хотя бы смотреть на него и поднимать лицо к солнцу нового дня.

Он вылез из такси за две улицы от цели, чтобы размять ноги и успокоиться немножко. Его экзема опять разыгралась, язвы на руках мокли и кровоточили. «Тонко чувствующий», говорила, бывало, мать, когда он фотографировал или разглядывал картинки в ее журналах. Она смотрела на него, как на невиданный экспонат, разновидность мужчины, какая ей в жизни не попадалась. «Ты у меня тонко чувствующий».

Подметка прилипла к тротуару. Жвачка. Конечно, именно сегодня. Он уселся на бордюр тротуара, подобрал камешек и принялся счищать с подошвы розовую дрянь. Кобура больно упиралась в бедро. Он уже успел вспотеть – единственный человек в наглухо застегнутом пиджачном костюме в жаркую пятницу в начале июня.

Он чувствовал, что притягивает чужие взгляды – даже несмотря на шляпу и чемоданчик, реквизит бизнесмена. Он не отец семейства, спешащий на работу, не муж, поцеловавший жену в дверях на прощание. Мимо шли дети в школу – девочки в юбочках и белых гольфах, мальчики с набриолиненными чубами, пришпиленными галстуками и слишком большими зубами, внезапно переросшими хозяина.

Согласно легенде, Гувер еще в молодости удалил себе все зубы и заменил «идеальными» вставными. Все равно он никогда не улыбался на фотографиях – ни на тех, что делали для внутренних целей Бюро, ни для прессы, ни даже в тот раз, когда он снялся вместе с Ширли Темпл в зените ее славы, после того как она сыграла Хайди[34]. Рассказывали, что этот снимок стоит в позолоченной рамке у него на столе – там, где другие сотрудники держат фото жен и детей.

Чем больше Гувер толстел, тем сильней у него отвисали брыли и тем старательней он имитировал простого и скромного трудягу, рядового сотрудника Бюро. В редких случаях его лицо вроде бы смягчалось, – вероятно, сам Гувер считал это выражение благосклонным, отеческим, но оно как-то не убеждало. Достаточно было заглянуть в глаза. Через них смотрел мозг, который неустанно работал – оценивал, вычислял, перемалывал, и на фотографиях эти глаза выходили плоскими, тусклыми, как пистоны на картонной полоске – черные лепешечки пороха, готовые взорваться.

Год назад – в тот день, когда все рухнуло, – Хардинга только что перевели с повышением из Нью-Йоркского оперативного отделения в Вашингтонское. Присвоили звание управляющего оперативного сотрудника. Награда за двенадцать лет тяжкого труда. Он не был прирожденным агентом, в отличие от многих сослуживцев, но хотя бы ловко управлялся со всякими техническими штучками. Лаба все время снабжала агентов новым оборудованием, и оно требовало сноровки.

Он не прослужил в Вашингтоне и месяца, когда тамошний ООС Говард Джонсон послал его в отель «Мейфлауэр» доставить аналитику. Такое ему дали задание. Гувер с нетерпением ждал результатов аналитики из лабы в Нью-Йорке. Проще простого. Так сказали Хардингу. Отель располагался на Коннектикут-стрит.

В вашингтонском оперативном отделении все знали, что Гувер и Толсон – Директор и его заместитель – ежедневно в полдень обедают в отеле «Мейфлауэр». Они занимали укромный столик в углу. Их любимые позиции в меню, похоже, были известны всем сотрудникам отделения. Директор и замдиректора заказывали почти всегда одно и то же. Грибной суп-пюре, и побольше крекеров. Поджаренные сэндвичи с индейкой, беконом и сыром, пронзенные зубочисткой, с соленым огурцом. Горячий, как кипяток, кофе. На десерт – консервированная смесь фруктов. В порции Гувера обязательно должна быть коктейльная вишня, иначе он отошлет блюдо обратно на кухню.

Первое, что поразило Хардинга в тот день, – Толсон сидел не на стуле через стол от Гувера, как можно было бы ожидать, а бок о бок с ним на красной банкетке. Тут надо было сразу разворачиваться и уносить ноги. Уже тогда Хардингу следовало сообразить, что над ним нехорошо подшутили. Но он был глуп – горел желанием выслужиться, произвести впечатление, словно какой-нибудь сопливый стажер. Он видел, как Гувер улыбается Толсону, и по дурости решил, что это значит – они расслаблены, ничем не заняты, и сейчас как раз удачное время, чтобы к ним подойти.

Он приблизился к их столику и полез за отчетом, с которым его прислали. С тем же успехом он мог быть официантом, подошедшим долить кофе в чашки. Гувер и Толсон не сочли нужным обратить на него внимание. Кто бы это ни был, он незначителен. Обслуга ресторана, хорошо вышколенная, знала, что публику к этим двоим пускать нельзя. Гувер был давним клиентом, и ресторан заслужил его доверие.

Двое за столиком продолжали разговаривать – тихо, сблизив головы. Хардинг завозился с портфелем-дипломатом. Он откинул центральную защелку, отпер ключом каждый из замочков по сторонам, прежде чем открыть и их. Но черт возьми, ничего не случилось. Ничего. Защелки не открылись. Он подпер портфель бедром, убрал с дороги ремень и принялся нажимать все, что можно.