Елисей Медведев – Карантин 23 (страница 5)
И дверь открылась сама… Кто-то следил. Кто-то знал, что Коршунов выйдет на связь, и решил упредить.
Через сорок минут тряски автобус остановился у высокого забора с колючей проволокой и матовыми прожекторами. Ворота были неприметными, без вывесок. Их открыл охранник в такой же темной униформе. Автобус въехал на территорию, напоминающую заброшенный санаторий или базу отдыха советских времен: несколько трехэтажных корпусов из серого кирпича, потемневшие от времени, пустые клумбы, фонари, дающие тусклый, желтоватый свет.
«Выходите», – сказал мужчина рядом с ней.
Ей указали на центральный корпус. Внутри пахло хлоркой, старым линолеумом и тем особым запахом государственных учреждений – смесью пыли, бумаги и беспрекословного подчинения. Провели по длинному пустому коридору, освещенному люминесцентными лампами, в небольшую комнату, больше похожую на кабинет для допросов: стол, два стула, зеркало в полстены (без сомнения, одностороннее), никаких окон.
«Подождите здесь. С вами свяжутся», – сказал сопровождающий и вышел, закрыв дверь. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно.
Анна осталась одна. Она вытащила из кармана дверной глазок. Индикатор показывал, что буфер памяти заполнен. Несколько секунд записи – ее вопрос и ответ охранника. Мало. Но это доказательство, что ее забрали против воли. Она сунула прибор обратно в карман, подальше.
Осмотр комнаты не дал ничего: ни розеток, ни вентиляционных решеток, куда можно было бы залезть. Только стол, стулья и это чертово зеркало, за которым, она была уверена, за ней наблюдали.
Прошло минут двадцать. Дверь открылась, и вошел человек, которого она узнала сразу, хотя видела лишь однажды, три года назад, в той белой комнате. Все то же невыразительное, но врезающееся в память лицо. Темный костюм, белая рубашка без галстука. Доктор Матвей Семенович Рощин. Тот самый, кто тогда говорил об «инциденте».
«Анна Викторовна, – он кивнул, сел напротив, положил на стол тонкую папку. – Прошу прощения за столь резкое перемещение. Ситуация требует оперативных мер».
«Где Сергей?» – спросила она, не тратя времени на церемонии.
«В безопасном месте. Получает необходимую помощь».
«Какую помощь? Вы стерли ему три года памяти!»
Рощин слегка наклонил голову, как ученый, рассматривающий интересный образец. «Мы ничего не стирали. Мы стабилизировали. У Сергея Дмитриевича произошел глубокий регресс – не на двадцать три часа, а на три года. Это естественное развитие синдрома К-23 в его случае. Его психика, его нейронные связи, связанные с травматическим событием вашего разрыва, оказались… якорной точкой для аномалии. Каждый цикл «обнуления» не просто откатывал его на сутки назад. Он постепенно размывал последующие наслоения, пока не добрался до исходной травмы. Теперь он зафиксирован на ней. Для него сегодня – тот самый день, когда вы расстались».
Анна почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это было хуже, чем просто забыть вчерашний поцелуй. Это было погребение заживо в самом страшном дне их жизни.
«Зачем вы привезли меня сюда?» – ее голос звучал ровно, лишь легкая дрожь выдавала внутреннюю бурю.
«По двум причинам. Во-первых, вы теперь – единственный человек, который помнит для него эти три года. Вы – живое доказательство того, что время шло. И это делает вас уникальным терапевтическим инструментом».
«Инструментом?» – она с отвращением повторила слово.
«Мы хотим попытаться вытащить его из этой временной петли. Мягко, постепенно. И для этого нам нужна ваша помощь. Вы будете с ним общаться. Рассказывать. Помогать восстанавливать связи».
«А во-вторых?» – спросила Анна, уже догадываясь.
«Во-вторых, – Рощин открыл папку, – у вас есть информация, которой не должно быть. Сообщение от Алексея Коршунова. Знакомое имя, не правда ли?»
Она не стала отрицать. Кивнула.
«Коршунов – техник, допустивший критический сбой в системе «Лотос» три года назад. С тех пор он находится в розыске за разглашение государственной тайны. Его сообщения – паранойя больного сознания, пытающегося оправдать свою ошибку. Но они опасны. Они сеют панику. И вы, получив такое сообщение, автоматически становитесь соучастником. Мы могли бы изолировать вас по статье. Но мы предлагаем сотрудничество. Вы помогаете Сергею – мы закрываем глаза на ваш контакт с Коршуновым. И, возможно, даже найдем способ смягчить его состояние».
Это была сделка. Прозрачная и циничная. Она становилась частью их системы. Но что было альтернативой? Полная изоляция? «Стирание» и для нее?
«Я хочу его видеть», – сказала Анна.
«Конечно. Сейчас».
Ее повели в другой корпус, по подземному переходу. Здесь было чище, современнее, напоминало хорошую частную клинику. В палате на втором этаже, за бронированным стеклом вместо окна, сидел Сергей.
Он сидел на кровати, одетый в простые серые спортивные брюки и футболку, и смотрел в стену. Его поза, поворот головы – все было до боли знакомым. Таким она видела его в первые недели после развода, когда он ушел в работу с головой, но по ночам заставала его вот так – сидящим в пустоте, с взглядом, уставленным в никуда. Он был здесь не просто пациентом. Он был пленником собственного самого ужасного дня.
Рощин жестом велел охране открыть дверь. «У вас есть тридцать минут. Попробуйте напомнить ему о чем-то хорошем. О чем-то после развода».
Анна вошла. Дверь закрылась за ней с тихим шипением гидравлики.
Сергей медленно повернул голову. Увидел ее. И в его глазах не было ни капли узнавания того человека, с которым они говорили прошлой ночью. Там была только свежая, незажившая рана. Боль, обида и то самое ледяное отстранение, которым он защищался тогда.
«Ты, – произнес он. Одно слово. Полное горечи.
«Сергей…»
«Зачем ты здесь? Чтобы убедиться, что я сломался? Чтобы посмотреть?» Его голос был хриплым, как будто он долго кричал или молчал.
«Нет. Я здесь, потому что ты болен. И я хочу помочь».
Он коротко, беззвучно рассмеялся. «Болен. Да, болен. Тобой. И это уже не лечится». Он отвернулся, снова уставившись в стену. «Оставь меня, Анна. Мы все сказали. На набережной. Ты сделала свой выбор. Я принял его. Не надо этого… милосердия».
Анна подошла ближе, села на стул у кровати. Она понимала, что стоит на минном поле. Одно неверное слово – и он взорвется или окончательно уйдет в себя.
«Я не о милосердии. Я о фактах. Сергей, с момента нашего разговора на набережной прошло три года».
Он даже не пошевелился. «Не ври».
«Это не ложь. Ты работал в Комитете по биобезопасности. Я стала неврологом в 23-й больнице. В городе происходит что-то странное – болезнь, которая стирает у людей память ровно двадцать три часа. Ты заразился. Но у тебя не просто суточные провалы. Ты… откатился назад. К этому дню».
Он наконец повернулся к ней. Его глаза были сухими и горящими. «И что, по-твоему, я должен сделать? Поверить в эту сказку? В три года, которых я не помню? В какую-то болезнь? Удобно, правда? Вместо того чтобы признать, что мы разрушили все, что было, – придумать фантастическую историю о потере памяти».
«Я могу доказать», – тихо сказала Анна.
«Чем? Своими словами? Ты всегда хорошо говорила».
Она достала телефон. Ей его не отобрали – видимо, здесь была глушилка или все просматривалось. Она нашла старую фотографию, сделанную два года назад. Они оба на ней, на каком-то корпоративе Комитета, куда она зашла случайно. Стоят рядом, не касаясь друг друга, с напряженными улыбками. Но вместе. Фото было датировано.
Она показала ему экран.
Сергей взглянул. На его лице сначала не было ничего, потом появилась легкая складка между бровей. Он взял телефон, увеличил изображение, изучил дату, свои собственные черты, которые действительно выглядели немного старше, чем в его нынешнем зеркальном отражении.
«Фотошоп», – пробормотал он, но уже без прежней уверенности.
«Проверь метаданные. Позови своего техника. Это не фотошоп».
Он отдал телефон, откинулся на подушки, закрыв глаза. «Допустим. Допустим, прошло три года. И что? Что это меняет? Ты все так же не хочешь семью. Я все так же не могу без этого. Время ничего не излечило. Оно только подтвердило, что мы были правы, расставшись тогда».
«За эти три года мы пытались снова», – выдохнула Анна.
Он открыл глаза. «Что?»
«Не сразу. Спустя долгое время. Мы начали общаться. Сначала по работе. Потом… просто так. И мы решили попробовать. Еще раз».
Он смотрел на нее, и в его глазах шла борьба. Недоверие боролось с отчаянной, загнанной глубоко надеждой, которая, видимо, никогда не умирала до конца.
«Когда?» – спросил он хрипло.
«Вчера. И позавчера. И две недели назад. Каждый раз, когда у тебя начинался новый цикл болезни, и ты забывал, я рассказывала тебе нашу историю заново. И ты… каждый раз слушал. И каждый раз оставался».
Она говорила, опуская страшные детали – его слова о нелюбви, о бессмысленности. Говорила о моментах понимания, о совместной работе над загадкой К-23, о тех редких улыбках, что прорывались сквозь лед. Она создавала из обрывков циклов идеализированную историю. Историю, в которой они боролись не только с болезнью, но и за себя. Она переписывала прошлое прямо сейчас, на его глазах, потому что понимала – только так можно достучаться. Факты не работали. Работала только эмоциональная правда, пусть и приукрашенная.