Елисей Медведев – Белый беспредел. Ледяной разлом (страница 5)

– Видишь? Это оно. То самое настоящее. Не проценты, не графики. Холод и темнота. И это только первый город.

– Я вижу, – сквозь стиснутые зубы ответила Анна. – И именно поэтому я не могу остаться. Потому что если мы не поймём, что это за толчок и кто толкает, таких тёмных городов будет сотни.

Игорь резко повернулся к ней. В его глазах, обычно таких сдержанных, бушевало что-то тёмное и незнакомое.

– Останься, – сказал он. Не просил. Требовал. Впервые. Его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций.

– Останься здесь. Работай с данными. Пусть на ледокол едут другие. Шульц, ещё кто-то. Тебе не нужно лезть в эту дыру лично.

Анна отшатнулась, будто он её ударил. Не из-за тона. Из-за того, что сквозило за этим тоном. Не желание контролировать. Страх. Чистый, животный страх её потерять.

– Ты… не понимаешь, – с трудом выдавила она.

– Эти данные… их нужно не просто получить. Их нужно почувствовать. Увидеть вживую. Интерпретировать на месте. Передаточные звенья теряют информацию. Если я останусь, я буду как хирург, который оперирует по телефону. Будут ошибки. Промедления. И станет хуже. Не для меня. Для всех.

– А если станет хуже для тебя? – Его лицо приблизилось к её, они стояли нос к носу посреди шумящего зала, но для них он как будто опустел.

– Если этот ледокол не вернётся? Если этот «импульс» окажется не выбросом газа, а… чем-то похуже? Что мне тогда делать с твоими процентами и графиками, Анна? Как мне их есть или ими дышать?

В его голосе прозвучала такая голая, неприкрытая боль, что у Анны перехватило дыхание. Она увидела в нём не спасателя, не коллегу, а человека, который уже однажды что-то безвозвратно потерял и теперь видел призрак этой потери в каждом её решении. И её собственный страх, всегда тихий и глубоко запрятанный, отозвался ему эхом.

– Если я останусь, – прошептала она, и её голос дрогнул, – я потеряю тебя всё равно. Может, не физически. Но ты будешь смотреть на меня и видеть труса. Или эгоистку, которая послала других на риск вместо себя. И эта трещина… – она сделала неуверенный жест между ними, – она станет пропастью. И мы оба в неё упадём. Я не могу этого допустить. Я предпочту рискнуть там, с тобой, чем гарантированно потерять тебя здесь.

Это не был спор. Это было взаимное обнажение ран. Они стояли, не в силах отвести взгляд, дыша одним и тем же спёртым воздухом, полным тревоги и гула чужих голосов.

Игорь первым опустил глаза. Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу, и когда убрал ладонь, на его лице снова была привычная, усталая маска. Но в глазах осталась тень. – Тогда собирайся, – глухо сказал он. – Самолёт ждать не будет.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Анна осталась стоять, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она медленно повернулась к экрану. Лондон всё ещё был тёмным. На другом мониторе, где она перед встречей оставила работать свою модель глобальной климатической чувствительности, теперь всплывали результаты. Модель, питаемая свежими данными о сибирском выбросе и отключениях в Лондоне, перешла от предупреждений к прямому прогнозу. Красным по чёрному выводилась фраза: «КАСКАДНЫЙ СЦЕНАРИЙ АКТИВИРОВАН. ВЕРОЯТНОСТЬ НЕОБРАТИМОГО ПЕРЕХОДА В НОВЫЙ КЛИМАТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ:78%».

Она выключила планшет, будто закрывала крышку гроба. Она сделала глубокий вдох, пахнущий пылью и страхом, и пошла собирать вещи.

Глава 4. Мир начинает трещать

Самолёт в Мурманск был военно-транспортным, с жёсткими сиденьями вдоль бортов и гулким, непрогретым салоном. Анна сидела, прижавшись лбом к холодному иллюминатору. Внизу проплывали бесконечные просторы лесов и болот, местами припорошенные ранним, несезонным снегом. Игорь был в другом конце салона, разговаривая по спутниковому телефону с кем-то из своего подразделения. Его голос, ровный и деловой, долетал до неё обрывками: «…эвакуировать низменные участки… приоритет детям и больным…». Он уже работал. Мир трещал, и он вставлял пальцы в эти трещины, пытаясь не дать ему развалиться окончательно.

Она открыла ноутбук, подключилась к спутниковому каналу. Поток данных был оглушительным. Новости, сводки, научные бюллетени – всё сливалось в единый крик планеты в агонии.

Атлантика. Серия бомбовых циклонов, рождённых не над тёплым Гольфстримом, а над аномально холодной водой к югу от Гренландии, прошествовала по Европе. Берлин завалило полуметровым слоем мокрого снега, который затем сменился ледяным дождём. Деревья, не сбросившие листву, ломались под тяжестью, увлекая за собой линии электропередач. Париж, Лондон, Амстердам – веерные отключения стали нормой. Но это была лишь прелюдия.

Средиземноморье. Тёплый, почти тропический ливень обрушился на побережье Испании и Италии. Не за сутки, а за шесть часов выпала полугодовая норма осадков. Реки вышли из берегов, смывая машины и дома. «Когда океан не переносит тепло равномерно, атмосфера пытается сделать это хаотично, – мысленно комментировала Анна, глядя на карту аномалий. – Энергия ищет выход. Находит в штормах».

Но настоящий ад разворачивался в океане. Скорость западных ветров в Северной Атлантике, согласно данным буёв, превышала климатическую норму на двадцать, а местами и на тридцать процентов. Это порождало волны-убийцы, высотой с девятиэтажный дом, которые обрушивались на суда и даже на нефтяные платформы, считавшиеся неуязвимыми. По закрытым каналам просочилась информация: за последние сорок восемь часов пропали без вести два грузовых судна и одна научно-исследовательская шхуна. Искали. Но искать в таком шторме – всё равно что искать иголку в пылающем стоге сена.

Игорь закончил разговор, подошёл, опустился на сиденье напротив. Его лицо было серым от усталости.

– В Вологодской области эвакуируют три посёлка, – сказал он без предисловий.

– Не из-за холода. Из-за паводка. Реки вздулись от дождей и талого снега. Дамбы не держат. Я отправил туда свою вторую группу.

– А первая? – спросила Анна.

– В Подмосковье, разбирают завалы после урагана. Да, урагана. В средней полосе России, Анна. Со скоростью ветра под сорок метров в секунду. Он замолчал, смотря в пол. Потом поднял на неё глаза. В них не было упрёка. Была пустота, страшнее любого гнева.

– Мы не успеваем, – произнёс он тихо, и в этих словах был приговор всей его жизни, всей его профессии.

– Раньше был один фронт работ. Пожар, наводнение, обрушение. Теперь их десятки. Одновременно. По всей стране. По всему миру. Ресурсы растянуты в ниточку. Люди на пределе. А это… – он кивнул на её ноутбук, – это только начало, да? Как в твоей модели.

Анна кивнула, с трудом сглотнув комок в горле. Её расчёты, эти абстрактные кривые и проценты, обретали плоть и кровь. Или грязь, и лёд, и панические крики из телерепортажей. Она чувствовала себя не учёным, а патологоанатомом, который, вскрыв труп, видит, что болезнь уже съела всё внутри, а он всё ещё скрупулёзно описывает симптомы.

– Каскадный сценарий, – выдохнула она. – Одна система выходит из строя, увеличивает нагрузку на соседнюю. Та не выдерживает. Цепная реакция. Атмосферная циркуляция, океанические течения, криосфера… Они все связаны. И «Страж», если он есть, был тем стабилизатором, который гасил эти колебания. Теперь его нет. Или он сам стал источником колебаний.

– Значит, ледокол, – сказал Игорь.

– Это не просто экспедиция. Это последняя попытка найти аварийный выключатель, пока всё не полетело в тартарары.

– Да, – прошептала Анна.

Они больше не разговаривали до самой посадки. В Мурманске их встретил пронизывающий ветер с Ледовитого океана, пахнущий солью, соляркой и чем-то металлическим, первозданным. Город-порт, привыкший к суровым условиям, казался подавленным. В гавани стояли суда, многие с повреждениями после недавних штормов. Над некоторыми трудились сварщики, искры разлетались в серое, низкое небо.

«Полюс» был похож на угрюмого стального зверя. Ледокол не самого большого класса, но с мощными обводами и высокой надстройкой. На его борту уже кипела жизнь. Грузили последние контейнеры с оборудованием, вертолёт на кормовой площадке крепили дополнительными тросами. На трапе их ждала Катрин Вогт, теперь в утеплённом арктическом костюме, но с тем же безупречным видом.

– Добро пожаловать на борт, – сказала она.

– Мы выходим через три часа. Погодное окно – не больше суток. Потом снова шторм.

Она провела их внутрь, по лабиринтам узких коридоров, в кают-компанию, которая служила штабом экспедиции. За столом сидели ещё несколько человек. Пожилой, сутулый мужчина с умными, уставшими глазами – Мартин Шульц, наконец-то вырвавшийся из своего цюрихского архива. Двое крепких, молчаливых мужчин в униформе NordHelix – по-видимому, начальник охраны и капитан ледокола. И ещё один человек, которого Анна не ожидала увидеть. Высокий, худощавый, с острым, как лезвие, лицом и совершенно бесцветными глазами. Он был в гражданском, но от него исходила такая же аура холодной эффективности, как от Игоря, только лишённая всякой человечности.

– Доктор Лебедева, капитан Серов, – представила Катрин. – Это Алексей Воронов. Наш… специалист по сложным операциям. Он будет отвечать за безопасность на льду.

Воронов кивнул, не улыбаясь. Его взгляд скользнул по Анне, задержался на Игоря, оценивающе, и отвёл в сторону. Игорь почувствовал знакомое напряжение в мышцах. Этот человек был хищником. Вопрос был только – на чьей он стороне.