Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 56)

Она рассказывала, что до прихода к вере была совсем шальная. «Даже в детстве».

«Что значит „шальная“? – спросил тогда Уоррен. – В смысле, с парнями?»

Она только взглянула на него, словно говоря: «Не будь идиотом».

Сейчас Уоррен почувствовал, как по виску сбегает щекочущая струйка. Это Лайза подкралась сзади. Он коснулся головы – ладонь стала липкой и зеленой и запахла мятой.

– На, глотни. – Лайза протянула ему бутылку.

Он глотнул и закашлялся от крепости мятного напитка. Лайза отобрала бутылку и швырнула в большое окно гостиной. Окно не разбилось, но треснуло. Бутылка тоже не разбилась – она упала на пол, и из нее заструилась красивая зеленая жидкость, образуя лужицу. Темно-зеленая кровь. По оконному стеклу разбежались лучами тысячи трещин, и оно стало белым, как облако. Уоррен вскочил, задыхаясь от спиртного. Волны жара пробегали по телу. Лайза грациозно ступала среди разодранных, заляпанных книг, битого стекла, запачканных, растоптанных птиц, луж виски и кленового сиропа, обгорелых поленьев, которые она вытащила из печи, чтобы измазать углем ковры, пепла, перьев и клейстера из муки. Даже в сапогах для езды на снегоходе Лайза двигалась аккуратно, восхищаясь делом своих рук, своим творением.

Уоррен поднял пуфик, на котором только что сидел, и швырнул его в диван. Пуфик отскочил и свалился; он не причинил никакого вреда, но Уоррен внес свой вклад в общее дело. Ему не впервые в жизни приходилось громить дом. Давным-давно, когда ему было лет девять или десять, они с приятелем забрались в чужой дом, возвращаясь из школы. Дом принадлежал тетке приятеля. Тетка была на работе, в ювелирном магазине. Жила она одна. Уоррен и его приятель вломились к ней в дом, потому что хотели есть. Они сделали себе «пирожные» из крекеров, намазанных вареньем, и запили имбирной газировкой. Но тут в них что-то вселилось. Они вылили на скатерть бутылку кетчупа и, макая в него пальцы, написали на стене: «Берегись! Кровь!» Затем они побили посуду и покидались едой в стены.

Им странно повезло. Никто не заметил, как они лезли в дом, и никто не заметил, как они оттуда выходили. Сама тетка решила, что виноваты некие подростки, которых она незадолго до того выгнала из магазина.

Вспомнив эту историю, Уоррен пошел на кухню искать кетчуп. Кетчупа он не обнаружил, зато нашел и открыл банку томатного соуса. Тот оказался жидким – писать им было не так удобно, как кетчупом, но Уоррен все же попробовал написать на деревянной стенке кухни: «Берегись! Это твоя кровь!»

Соус впитывался в доски или стекал. Лайза подошла вплотную, чтобы прочитать слова, пока они не исчезли. Она засмеялась. Где-то в грудах мусора она отыскала фломастер. Залезла на стул и написала на стене над фальшивой кровью: «Возмездие за грех – смерть».

– Надо было побольше всего разлить, – сказала она. – У него в мастерской куча краски, клея и всякой такой дряни. В той боковой комнате.

– Хочешь, я принесу? – спросил Уоррен.

– Да ладно, не надо.

Она опустилась на диван – одно из немногих оставшихся в гостиной мест, где еще можно было сидеть.

– Лайза Минелли, – умиротворенно произнесла она. – Лайза Минелли, чтоб тя черти ели!

Уоррен сел рядом с ней:

– Так что они сделали? Почему ты на них такая злая?

– Кто это злой? Ничего я не злая. – Лайза с усилием встала и пошла на кухню.

Уоррен пошел за ней и увидел, что она взяла телефон и набирает номер. Ей пришлось немножко подождать. Потом она произнесла – тихо, неуверенно, страдальческим голосом:

– Беа? Ох, Беа!

И замахала Уоррену, чтобы он выключил телевизор.

До Уоррена доносились ее слова:

– Окно у кухонной двери… Да, наверно. Даже кленовый сироп… Вы не поверите. Да, и ваше прекрасное большое окно в гостиной… они что-то швырнули в стекло, и вытащили поленья из печи и пепел, и раскидали всех птиц, что у вас стояли на полках, и бобра тоже. Я просто не могу передать, что тут творится.

Он вернулся на кухню, и она скорчила ему рожу, подняв брови и хлопая губами, и притом не переставая слушать, что говорят в трубке. Потом стала дальше описывать разрушения и соболезновать, стараясь, чтобы голос дрожал от негодования и сочувствия. Уоррену было неприятно на нее смотреть. Он пошел искать их шлемы для снегохода.

Повесив трубку, Лайза пришла к Уоррену:

– Это все она. Я же тебе уже объяснила, что она мне сделала. Отправила меня в университет!

Оба расхохотались.

Но Уоррен смотрел на птицу, лежащую в хаосе на полу: размокшие перья, поникшая голова, сердитый красный глаз.

– Странная профессия, – сказал он. – Все время работать с чем-то мертвым.

– Они и сами странные.

– Ты будешь жалеть, если он откинет копыта?

Лайза принялась ржать и брыкаться, чтобы сбить Уоррена с задумчивого настроя. Потом коснулась его шеи зубами, острым язычком.

III

Беа задала Кенни и Лайзе кучу вопросов. Какую телепередачу они больше всего любят, и какой цвет, и какое мороженое, и какими животными они стали бы, если бы могли превращаться в животное, и что самое раннее помнят из своей жизни.

– Как я ем козявки, – сказал Кенни. Он вовсе не старался нарочно их рассмешить.

Ладнер, Лайза и Беа засмеялись – Беа громче всех. Потом Беа сказала:

– А знаете, у меня это тоже одно из самых ранних воспоминаний!

«Она врет, – подумала Лайза. – Врет ради Кенни, а он этого даже не понимает».

– Это мисс Дауд, – сказал детям Ладнер. – Будьте с ней вежливы.

– Мисс Дауд, – повторила Беа так, словно проглотила что-то неожиданное. – Беа. А, бэ. Меня зовут Беа.

– Кто это такая? – спросил Кенни, когда Ладнер и Беа ушли вперед. – Она что, будет с ним жить?

– Это его подружка, – ответила сестра. – Наверно, они поженятся.

К тому времени, как Беа прожила у Ладнера неделю, Лайзе было страшно подумать, что Беа может когда-нибудь уехать обратно.

В тот день, когда Лайза и Кенни впервые забрались на участок Ладнера, они пролезли в щель под забором – вопреки всем развешанным вокруг объявлениям и запрету собственного отца. Дети углубились в лес так далеко, что Лайза уже не знала, в какую сторону идти обратно, и вдруг услышали резкий свист.

– Эй, вы! – крикнул Ладнер. Он вышел из-за дерева с топориком, как разбойник в телевизоре. – Вы что, читать не умеете?

Им в это время было шесть и семь лет. Лайза ответила:

– Умеем.

– Значит, вы читали мои объявления?

– Сюда лиса прибежала, – слабо сказал Кенни.

Как-то раз, когда они ехали по дороге с отцом, они видели, как рыжая лиса перебежала дорогу и исчезла в лесу на земле Ладнера. Отец тогда сказал: «Эта сволочь живет у Ладнера в кустах».

Сейчас Ладнер объяснил детям, что лисы не живут в кустах. Он повел их смотреть, где на самом деле живет лиса. Они увидели дыру и рядом – кучку песка на склоне холма, покрытом сухой жесткой травой и маленькими белыми цветочками.

– Эти скоро превратятся в землянику, – сказал Ладнер.

– Кто превратится? – спросила Лайза.

– Ну вы и тупые детишки, – сказал Ладнер. – Чем вы занимаетесь весь день – телевизор смотрите?

С тех пор они проводили все субботы – а когда настало лето, то и вообще почти все дни – у Ладнера. Отец сказал, что это ничего, если уж Ладнер такой дурак и готов с ними возиться:

– Только слушайтесь его, а то он с вас шкуру сдерет. Как он со зверями делает. Видали?

Они знали, чем занимается Ладнер. Он позволял им смотреть. Они видели, как он очищает череп белки и как закрепляет перья птицы тонкой проволокой и шпильками так, чтобы они смотрелись красивей всего. Убедившись, что дети стараются, Ладнер позволил им вставлять чучелам стеклянные глаза. Дети смотрели, как он обдирает тушки животных, выскабливает и просаливает шкуры и растягивает их, чтобы полностью просохли, прежде чем отправить кожевнику. Кожевник дубил эти шкуры – пропитывал их ядом, чтобы они не потрескались и мех не облез.

Потом Ладнер закреплял шкуры на теле, в котором не было ничего настоящего. Птичье тело могло быть вырезано из цельного дерева, но тело зверя – побольше размером – было удивительной конструкцией из проволоки, мешковины, клея, бумажной каши и глины.

Лайза и Кенни брали в руки освежеванные тушки – жесткие, как канаты. Трогали потроха, похожие на пластиковые трубки. Давили глазные яблоки, превращая их в желе. Они рассказывали об этом отцу. «Но мы от этого не заболеем, – уверяла отца Лайза. – Мы моем руки борным мылом».

Впрочем, дети узнавали всякое не только о мертвых телах. Что кричит красноплечий черный трупиал? «Компани-я!» А щегол? «Пить-пить-пить!»

– Да неужели! – отвечал отец, когда дети ему об этом рассказывали.

Скоро они уже знали много больше. Во всяком случае, Лайза. О птицах, деревьях, грибах, окаменелостях, планетах Солнечной системы. Она знала, откуда взялись разные горные породы и что во вздутии на стебле золотарника живет маленький белый червячок, который больше нигде в мире жить не может.

Она знала, что не должна болтать обо всем, что знает.

Беа в японском кимоно стояла на берегу пруда. Лайза уже плавала. Она кричала Беа: «Идите в воду, идите в воду!» Ладнер работал на том берегу пруда – срезал тростники и выдирал водоросли, которые заболачивали пруд. Кенни предположительно ему помогал. Лайза подумала: «Совсем как настоящая семья».

Беа сбросила кимоно и осталась в желтом шелковистом купальном костюме. Она была миниатюрная, темные волосы с легкой проседью падали на плечи тяжелой волной. Брови – темные, густые, дугами – и мило надутые губы словно молили о доброте, утешении. От солнца кожа Беа покрылась тусклыми веснушками, а сама Беа была вся какая-то чересчур мягкая. Когда она опускала голову, под подбородком и под глазами появлялись маленькие мешочки. Беа вообще страдала от мешочков и дряблостей, апельсиновой ряби на коже и плоти, разбегающихся, как лучи солнца, сплетений крохотных багровых сосудиков, легкой пятнистости во впадинах тела. Лайза особенно любила именно это сборище недостатков, призрак тления. Еще ей нравилось то, что глаза у Беа часто были на мокром месте, а голос, хрипловатый и неестественный, дрожал, заигрывая и словно в шутку умоляя. Лайза не мерила и не судила Беа так, как мерила и судила других людей. Впрочем, любовь Лайзы к Беа не была ни легкой, ни спокойной – нет, она была полна ожидания, но Лайза сама не знала, чего именно ожидает.