Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 54)

Много было и птиц. Дикие индейки, пара взъерошенных куропаток, фазан с ярко-красной каймой вокруг глаз. На табличках было написано, где живут эти птицы, как называются по-латыни, чем питаются и как себя ведут. На некоторых деревьях тоже были таблички. Сжатая, точная, сложная информация. Были еще и другие таблички, с цитатами.

Природа ничего не делает без пользы.

Природа нас никогда не обманывает: мы всегда обманываем себя сами.

Беа сначала останавливалась, чтобы прочитать их, но ей показалось, что Ладнера это раздражает – что он слегка нахмурился. Она больше не комментировала ничего из увиденного.

Она не могла определить, в какую сторону они идут, и не имела ни малейшего представления о плане участка. Это они разные ручьи перешли или один и тот же ручей несколько раз? Может быть, лес тянулся на много миль, а может – только до вершины ближайшего холма. Почки на деревьях едва распустились, и кроны не преграждали путь солнечным лучам. Землю усыпали триллиумы. Ладнер приподнял лист подофилла и показал Беа скрытый под ним цветок. Вокруг разворачивались толстые сочные листья, раскручивались спирали папоротников, желтая скунсова капуста перла из земли в заболоченных низинах, везде царило брожение жизненных соков и солнечный свет, а под ноги подворачивались коварно трухлявые стволы деревьев. И вдруг они оказались в старом яблоневом саду, со всех сторон окруженном лесом, и Ладнер велел искать грибы. Сморчки. Он сам нашел пять штук и не предложил поделиться с Беа. Она же все время путала сморчки с прошлогодними гнилыми яблоками.

Впереди поднимался крутой склон холма, усыпанный невысокими колючими кустами боярышника в цвету.

– Дети называют этот холм Лисьим, – сказал Ладнер. – Там, повыше, нора.

Беа встала как вкопанная:

– У вас есть дети?

Он засмеялся:

– Насколько мне известно, нет. Я про соседских детей, через дорогу. Осторожно, ветки колючие.

К этому времени похоть Беа улетучилась без остатка, хотя запах цветущего боярышника и показался ей интимным – не то мускусным, не то дрожжевым. Беа давно уже перестала сверлить взглядом спину Ладнера меж лопатками, мысленно внушая, чтобы он обернулся и обнял ее. Ей пришло в голову, что экскурсия по лесу, такая утомительная и физически, и умственно, была задумана, чтобы над ней подшутить – наказать ее, надоедливую женщину-вамп, обманщицу. Так что Беа собрала всю свою гордость и вела себя так, словно за этим и приехала. Она задавала вопросы, интересовалась и не подавала виду, что устала. Позднее – не в этот день – Беа научится, точно так же черпая силы в гордости, отвечать ему на равных в свирепой постельной битве.

Она не ожидала, что он пригласит ее в дом. Но он спросил:

– Хотите чаю? Я могу заварить вам чаю.

И они вошли внутрь. Ее охватил запах шкур, борного мыла, опилок и скипидара. Шкуры лежали кучами, внутренней стороной кверху. Головы животных с зияющими дырами глаз и ртов стояли на подставках. То, что Беа сперва приняла за ободранную тушу оленя, оказалось проволочным каркасом, обмотанным какими-то пучками, кажется – соломы, на клею. Ладнер сказал, что тело оленя будет из папье-маше.

Были в доме и книги – небольшая подборка книг по набивке чучел, а кроме них, в основном комплекты. История Второй мировой войны. История науки. История философии. История цивилизации. Пиренейские войны. Пелопоннесские войны. Франко-индейские войны. Беа представила себе долгие зимние вечера – размеренное одиночество, систематическое чтение, аскетическое удовольствие.

Заваривая чай, Ладнер, казалось, немного нервничал. Он проверил, нет ли в чашках пыли. Он сначала забыл, что уже вытащил молоко из холодильника, а потом – что уже спрашивал Беа, класть ли ей сахар. Когда она пробовала чай, он зорко следил за ней и спрашивал, все ли в порядке. Не слишком ли крепко? Не добавить ли кипятку? Беа заверила его, что все хорошо, поблагодарила за экскурсию и перечислила то, что ей особенно понравилось. Вот мужчина, думала она. Не такой уж странный, оказывается, и не особенно загадочный. Может, даже и не особенно интересный. Многослойная информация. Франко-индейские войны.

Она попросила подлить ей молока. Ей хотелось поскорее допить чай и убраться отсюда.

Ладнер пригласил ее заглядывать еще, если она окажется поблизости и ей нечем будет заняться. «И если захочется размять ноги, – добавил он. – В лесу всегда есть на что посмотреть, в любое время года». Он заговорил о зимних птицах и следах на снегу и спросил, есть ли у Беа лыжи. Она поняла: ему не хочется ее отпускать. Они стояли в дверях, и Ладнер рассказывал ей о катании на лыжах в Норвегии. О том, что у тамошних трамваев на крышах есть крепления для лыж, а горы начинаются прямо на окраине города.

Беа сказала, что никогда не была в Норвегии, но уверена, что ей там понравилось бы.

Потом, вспоминая прошлое, она видела, что этот момент и был подлинным началом. Им обоим было явно не по себе, оба притормаживали – не то чтобы не хотели идти дальше, но каждый беспокоился за другого, даже жалел его. Однажды Беа спросила у Ладнера, почувствовал ли он что-то важное в ту минуту, и он сказал, что да: он понял, что она – человек, с которым он сможет жить. Она спросила, не точнее ли было бы – «с которым он хочет жить», и Ладнер согласился, что да, можно было и так сказать. Можно было, но он не сказал.

Ей пришлось освоить множество профессий, связанных с ведением хозяйства в этом доме, а также с искусством и ремеслом чучельника. Например, она выучилась подкрашивать губы, веки и носы зверей ловко составленной смесью масляной краски, олифы и скипидара. Другие вещи, которые ей пришлось усвоить, были связаны с тем, что́ Ладнер говорил или о чем молчал. Похоже, ей предстояло излечиться от прежнего легкомыслия, пены тщеславия и всех былых представлений о том, что такое любовь.

«Как-то ночью я пришла к нему в кровать, а он не отвел глаз от книги и не сказал мне ни слова, даже когда я выползла из-под одеяла и вернулась в свою собственную кровать, где и заснула почти сразу же, – думаю, потому, что в бодрствующем состоянии стыд был бы для меня невыносим.

Утром Ладнер пришел ко мне в постель, и все пошло как раньше.

Иногда я с размаху натыкаюсь на глыбы непроглядной темноты».

Она училась, она менялась. Возраст помогал. Спиртное – тоже.

И когда он привык к Беа – или понял, что она для него не опасна, – в его чувствах произошел поворот к лучшему. Он охотно говорил с ней о том, что его интересует, и был нежней, когда утешался ее телом.

В ночь перед операцией они лежали рядом на незнакомой кровати, стараясь касаться друг друга как можно большей площадью голой кожи – руками, ногами, бедрами.

II

Лайза сказала Уоррену, что женщина по имени Беа Дауд звонила из Торонто и попросила их, то есть Уоррена и Лайзу, поехать и проверить дом в лесу, где живут Беа и ее муж. Беа просила убедиться, что вода отключена. Беа и Ладнер (он, строго говоря, ей не муж, сказала Лайза) сейчас были в Торонто в ожидании операции Ладнера. Коронарного шунтирования. «Потому что может разорвать трубы», – объяснила Лайза. Был вечер воскресенья, февраль, и на улице бушевала самая сильная снежная буря этой зимы.

– Ты их видел, – сказала Лайза. – Видел, видел. Помнишь, я тебя представила пожилой паре? Прошлой осенью, на площади, у входа в «Радиотовары»? У него был шрам на щеке, а у нее длинные волосы, наполовину черные, наполовину седые. Я тебе еще сказала, что он таксидермист, а ты спросил, что это такое.

Теперь Уоррен вспомнил. Пожилая – еще не старая – пара во фланелевых рубашках и мешковатых штанах. У него – шрам и британский акцент, у нее – странные волосы и взрывное дружелюбие. Таксидермист – это тот, кто делает чучела из мертвых животных. Из шкур мертвых животных. Зверей, а также птиц и рыб.

Уоррен тогда спросил Лайзу, что у этого человека с лицом, и она ответила: «Вторая мировая».

Сейчас Лайза сказала:

– Я знаю, где у них лежит ключ, потому она мне и позвонила. Их дом в тауншипе Стрэттон. Где я раньше жила.

– Они что, ходили с тобой в одну церковь?

– Беа и Ладнер? Не смешно. Они просто жили через дорогу от нас. Это она дала мне деньги, – продолжала Лайза, словно Уоррен должен был бы и так это знать. – Чтобы я могла пойти учиться после школы. Я ее даже не просила. Она вдруг позвонила ни с того ни с сего и сказала, что хочет дать мне денег. Ну я подумала, раз так, то ладно, у нее-то их навалом.

Детство Лайзы прошло в тауншипе Стрэттон, на ферме, где она жила с отцом и с братом по имени Кенни. Отец не был фермером. Он просто арендовал дом. Он работал кровельщиком. Их мать уже умерла. Когда Лайзе пришло время идти в старшие классы – Кенни был на год моложе ее и учился двумя классами ниже, – отец перевез семью в Карстэрс. Там он встретил женщину, которая жила в доме-прицепе, и впоследствии женился на ней. И потом уехал с ней в Чэтем. Лайза не знала, где теперь отец с женой – в Чэтеме, Уоллесбурге или Сарнии. К тому времени, как они уехали, Кенни уже был мертв – он погиб в типичной подростковой аварии, разбился в машине. Такое случалось каждую весну – пьяные подростки, часто без водительских прав, крали машины, чтобы покататься. Свеженасыпанный гравий на сельской дороге. Безумная скорость. Лайза окончила школу и один год проучилась в университете. В Гвельфе. В университете ей не нравилось. Не нравились люди, которые ее окружали. В это время она уже пришла к вере.