Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 31)
– Я думала, она никогда не закончит болтать.
Он ничего не заметил. Он явно думал о другом.
– Ну-ка поди сюда ко мне, – сказал он.
В самом начале их брака муж Морин упомянул, что они с первой миссис Стивенс перестали спать вместе после рождения второго ребенка, Хелены. «Ведь у нас уже были мальчик и девочка», – сказал он, имея в виду, что им больше не нужно было детей. Морин тогда не поняла, что он точно так же и с ней когда-нибудь перестанет спать. Она была влюблена в будущего мужа. Правда, когда он впервые обнял ее за талию – в конторе, – она подумала, что, может быть, шла куда-то не в ту сторону и он решил показать ей нужное направление. Но она сделала такой вывод, потому что адвокат Стивенс скрупулезно соблюдал приличия, а не потому, что его прикосновение было ей противно. Наоборот, она о нем мечтала. Те, кто думал, что она выходит замуж по расчету, хоть и хорошо относится к жениху, изумились бы, видя, как она счастлива в медовый месяц. Счастью не помешало даже то, что ей пришлось освоить игру в бридж. Она знала всю силу мужа – и как он ее использует, и как сдерживает. Ее тянуло к мужу, несмотря на его возраст, нескладность, желтые пятна от табака на зубах и пальцах. У него была теплая кожа. Через пару лет после свадьбы у нее случился выкидыш с таким сильным кровотечением, что ей перевязали трубы, боясь, как бы это не повторилось. После этого ее интимная жизнь с мужем закончилась. Видимо, он и раньше этим занимался только в качестве одолжения ей, думая, что не годится лишать женщину шанса стать матерью.
Иногда она к нему приставала – совсем чуть-чуть, – и тогда он говорил: «Ну-ка, ну-ка, Морин. Это еще что такое?» Или приказывал ей повзрослеть. Это выражение он подцепил у своих собственных детей и продолжал использовать, когда они уже давно забыли это словечко и вообще покинули родительский дом.
Эти слова были для нее унизительны, и ее глаза наполнялись слезами. Он же был из тех мужчин, которые больше всего ненавидят слезы.
А теперь, подумала она, какое счастье было бы – вернуться к тем временам! Ибо аппетит ее мужа возобновился – или же у него развился новый аппетит, гораздо сильней. Ничего не осталось от прежней неловкой церемонии, формальной нежности первых лет их брака. Теперь у него туманился взгляд и все лицо словно тяжелело. Он начинал говорить с ней коротко, отрывисто, иногда толкал ее или тыкал в нее пальцами, даже пытался засовывать в нее пальцы сзади. Но ей не нужны были понукания – она сама в такие минуты старалась как можно скорей довести его до спальни, опасаясь, что он поведет себя непристойно где-нибудь в другом месте. Его старый кабинет на первом этаже перестроили – получилась дополнительная спальня со смежной ванной комнатой, чтобы адвокату Стивенсу не приходилось подниматься по лестнице. У этой спальни хотя бы дверь запиралась, так что Фрэнсис не могла ворваться. Но вдруг кто-нибудь позвонит по телефону и Фрэнсис придет их искать. Она будет стоять снаружи под дверью и услышит все эти звуки – услышит, как адвокат Стивенс пыхтит, сопит и командует женой, как приказывает ей, шипя от отвращения, делать то или это, как молотит все сильней и сильней и под конец у него вырывается команда – скорей всего, невнятная для всех, кроме Морин, но все же красноречиво, как шумы в туалете, говорящая о его уродливых излишествах.
– Говои… гьязно!
И это – из уст человека, однажды посадившего дочь под домашний арест за то, что она обозвала брата говнюком.
Морин знала все нужные слова, но впопыхах ей трудно было выбрать именно те, что подходили к случаю, и произнести их достаточно убедительным тоном. Но она старалась. Больше всего на свете она хотела помочь мужу.
Когда все кончалось, он ненадолго засыпал, и сон, казалось, стирал у него из памяти все, что было непосредственно перед этим. Морин бежала в ванную. Здесь она всегда приводила себя в порядок в первом приближении, а потом спешила наверх, чтобы заменить что-то из одежды. Часто в эти минуты ей приходилось цепляться за перила – так измотана и слаба она была. И еще она вынуждена была стискивать зубы, удерживая внутри не вопли протеста, но долгий жалобный вой, похожий на скулеж побитой собаки.
Сегодня у нее получалось лучше, чем обычно. Она смогла взглянуть на себя в зеркало в ванной и подвигать бровями, губами и челюстями, возвращая лицу нормальное выражение. Ну хоть это с плеч долой, как бы говорила себе она. Даже в разгар событий ей удавалось думать о чем-нибудь другом. Например, о том, что она собирается делать заварной крем, и о том, хватит ли в доме молока и яиц. И пока ее муж наяривал, она думала о пальцах, гладящих перышки, и о руке жены, которая ложится на руку мужа, запрещая ей двигаться.
– Про это уже сочинили стих, – сказала Фрэнсис. – Вот он у меня, перепечатанный.
– Я думала – может, заварной крем сделать, – сказала Морин.
Какую часть рассказа Мэриан Хабберт слышала Фрэнсис? Наверно, всё. Она как будто задыхалась – видимо, от усилий, которые требовались, чтобы удержать услышанное в себе. Она махала отпечатанными на машинке страницами под носом у Морин, и Морин сказала:
– Очень длинное, мне некогда его читать.
Она принялась отделять желтки от белков.
– Хороший стих. Можно положить на музыку, – заметила Фрэнсис.
И стала читать стихи вслух.
– Мне нужно сосредоточиться, – сказала Морин.
– Надо думать, это была команда «Кругом, марш!», – ответила Фрэнсис и пошла убираться в утренней комнате.
Морин наконец осталась в покое на кухне, среди старого белого кафеля и пожелтевших высоких стен, кастрюль, мисок и прочей утвари, знакомой и дарящей утешение; такими же знакомыми и утешительными они, наверно, были для ее предшественницы.
В своей беседе-проповеди Мэри Джонстон всегда говорила об одном и том же, и большинство девочек знали, что их ждет. Они даже заранее придумывали рожи, которые собирались корчить друг другу. Мэри Джонстон рассказывала, как Иисус явился ей и говорил с ней, когда она лежала в аппарате искусственного дыхания. Она поясняла: это был не сон, не видение и не бред. Она имела в виду, что Он пришел и она Его узнала, но не нашла в этом ничего странного. Она узнала Его сразу, хоть Он и был одет как доктор, в белый халат. Она тогда подумала, что это разумно – иначе Его не пустили бы в больницу. Так она это восприняла. Лежа в «железном легком», она была одновременно рассудительна и глупа, как бывает с людьми, с которыми такое происходит. (Она имела в виду явление Иисуса, а не полиомиелит.) Иисус сказал: «Мэри, тебе придется встать, а то как же ты выйдешь на поле». И все. Она тогда хорошо играла в софтбол, и Он говорил с ней на понятном ей языке. Потом Он ушел. А она стала цепляться за жизнь, как Он ей велел.
Затем начинались рассуждения про то, что жизнь каждой из них и тело каждой из них – неповторимые и особенные, а потом Мэри Джонстон, конечно, переходила к тому, что у нее называлось «откровенный разговор», про мальчиков и желания. (Тут девочки и начинали корчить рожи – когда Мэри говорила про Иисуса, они стеснялись.) И про алкоголь и курение, и про то, как одно влечет за собой другое. Девочки думали, что она чокнутая – она даже не замечала, что накануне они всю ночь курили. От них разило табаком, а она ни словом не дала понять, что заметила.
Да, она была чокнутая. Но ей позволяли рассказывать про Иисуса в больнице, поскольку считали, что она имеет право в это верить.
Но что, если человек в самом деле что-то видит? Не в смысле – Иисуса, но что-то? С Морин это бывало. Иногда, уже засыпая, но еще не заснув, еще не видя сон, она что-то такое улавливала. Или даже днем – во время того, что она считала нормальной жизнью. Она вдруг обнаруживала, например, что сидит на ступеньках каменной лестницы и ест вишни, наблюдая за человеком, который поднимается по лестнице со свертком в руке. Она никогда не видела этой лестницы и этого человека, но в тот миг они кажутся ей частью другой жизни, которую она ведет, – такой же длинной, сложной и скучной, как первая. И ее это ничуть не удивляло. То, что она знает про обе жизни одновременно, – просто случайное отклонение, торопливо исправленная ошибка. Но это все казалось таким обыденным, думает она потом. Вишни. Сверток.
То, что она видит сейчас, – кусок не ее жизни. Она видит одну из тех толстопалых рук, что совсем недавно вжимались в ее скатерть, а потом поглаживали перья. Эта рука прижата – прижата чужой волей, но не сопротивляется – к открытой горелке электроплиты, где рядом греется заварной крем на водяной бане. Прижата лишь на миг, достаточно, чтобы обуглить плоть на раскаленной докрасна спирали – наказать, но не искалечить. Все это происходит в тишине и по взаимному соглашению – краткий, варварский, но необходимый акт. По-видимому. Наказанная рука темна, как перчатка или тень руки, пальцы растопырены. Одежда все та же. Светлая кремовая ткань, тусклая синева.
Морин слышит шаги мужа в прихожей, выключает горелку, кладет ложку и идет к нему. Он привел себя в порядок. Готов на выход. Морин знает, не спрашивая, куда он идет. В полицейский участок, узнавать, что было сделано и что делается сейчас.