Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 30)

Но ее послушал только Дозор. Мистер Сиддикап продолжал свое дело, пока наконец не промок и не ослеп от воды настолько, что уже не мог найти ручку насоса. Тогда он перестал. И начал поднимать руку и показывать, поднимать и показывать – в сторону опушки леса и реки. Показывал и издавал свои звуки. Тогда Мэриан ничего не поняла. Она только позже об этом задумалась. Потом он перестал и сел на крышку колодца, мокрый и дрожащий, и обхватил голову руками.

Может, это что-то совсем простое, подумала она. Может, он недоволен, что нету кружки.

«Если вы хотите кружку, я вам принесу. Что вы скандалите, как ребенок. Сидите тут, я принесу вам кружку».

Она пошла на кухню и взяла кружку. Тут ей кое-что пришло в голову. Она сделала «бутерброд» из печенья, намазанного маслом и вареньем. Дети любят такое лакомство, но и старики тоже. Она это помнила с тех пор, как мать и папа с ней жили.

Она вернулась к двери и толкнула ее боком, чтобы открыть, – руки-то заняты. Но мистер Сиддикап куда-то делся. Во дворе остался один Дозор, всем своим видом говоривший, что свалял дурака и знает это.

«Дозор, куда он делся? Куда он пошел?»

Но Дозору было стыдно, ему надоела вся эта история, и он ничего не ответил. Только улизнул и спрятался на своем любимом месте, на земле в тени под опорами дома.

«Мистер Сиддикап! Мистер Сиддикап! Подите посмотрите, что я вам принесла!»

Мертвая тишина. У Мэриан от боли пульсировало в голове. Она принялась жевать печенье сама, но после пары кусочков поняла, что это ошибка и что ее сейчас стошнит.

Она приняла еще две таблетки и вернулась наверх. Открыла окна и опустила жалюзи. Она пожалела, что не купила вентилятор, когда на них была скидка в «Канадской шине»[11]. Но сейчас она заснула без вентилятора и проснулась, когда уже стемнело. Она услышала жужжание газонокосилки – это «он», ее муж, стриг траву у боковой стены дома. Она спустилась на первый этаж, на кухню, и увидела, что он нарезал холодной картошки, сварил яйцо, надергал зеленого луку и приготовил из всего этого салат. Он не то что некоторые мужчины, которые на кухне как инвалиды, ждут, пока больная жена сползет с постели и приготовит поесть. Она поковыряла салат, но есть не смогла. Приняла еще одну таблетку, поднялась наверх и отключилась до утра.

«Давай-ка мы тебя отвезем к доктору», – сказал он наутро. И позвонил на работу: «Мне надо отвезти жену к доктору».

Мэриан предложила прокипятить иглу и чтобы он вскрыл чирей. Но он побоялся сделать ей больно, и вообще вдруг что-нибудь выйдет не так. И они сели в грузовик и поехали к доктору Сэндзу. Доктора не было на месте, пришлось ждать. И тут, в приемной, другие больные рассказали им новости. Все были изумлены, что они не знают. Но радио, как правило, включала она, а в эти дни она так плохо себя чувствовала, что не выносила никакого шума. И на дороге они не заметили никаких групп людей, ничего необычного.

Доктор Сэндз разобрался с чирьем, но не вскрывал его ланцетом. Он вдруг резко ударил по чирью, прямо по головке, – внезапно, когда Мэриан думала, что доктор собирается только посмотреть. «Вот! – сказал он. – Меньше возни, чем с иголкой, и в целом не так больно, ведь вы даже испугаться не успели». Он вычистил рану, наложил повязку и сказал, что скоро полегчает.

Ей и вправду полегчало, но очень хотелось спать. В голове был какой-то туман, и она плохо соображала, так что снова легла в постель и спала, пока не пришел муж и не принес ей чаю – это было уже часа в четыре. И вот тогда она вспомнила про этих девочек – про то, как они зашли к ним на ферму утром в субботу и попросили пить. У Мэриан было много кока-колы, и она вынесла ее девочкам в красивых стаканах с цветочками, с кубиками льда. Мисс Джонстон пила только воду. «Он» позволил девочкам пообливаться водой, и они прыгали кругом, поливая друг друга и веселясь напропалую. Они пытались перепрыгивать струи воды, словно скакалку, и немножко бесились, когда мисс Джонстон не видела. «Ему» пришлось практически отнимать у них шланг, и кого-то из девочек даже окатить водой, чтобы не шалили.

Она пыталась вспомнить, кто из девочек это был. Она знала дочку священника, и дочку доктора Сэндза, и Трауэллов – их ни с кем не перепутаешь, у них этакие маленькие овечьи глазки. Но кто еще? Она вспомнила, что одна девочка особенно шумела и прыгала, пытаясь достать шланг, даже когда «он» его забрал. А другая ходила колесом. А третья была худенькая, хорошенькая малютка со светлыми локонами. Но может, она путает с Робин Сэндз? У той светлые волосы. Вечером Мэриан спросила у мужа, знает ли он, кто из девочек кто, но муж запомнил еще меньше – он не местный, и для него все они были на одно лицо.

Еще она рассказала ему про мистера Сиддикапа. Она заново припомнила все «представление». Как он расстроился, как качал воду насосом, как показывал. Она не могла успокоиться. Они говорили об этом, ломали головы и так завелись, что в эту ночь почти не спали. И наконец она сказала: «Слушай, я знаю, что надо сделать. Надо пойти поговорить с адвокатом Стивенсом».

И они встали с постели и пошли с утра пораньше.

– Полиция, – сказал адвокат Стивенс. – Полиция. Должны пойти посмотреть.

Ему ответил муж:

– Мы не знали, что нам делать, имеем ли мы право.

Он упирался обеими ладонями в стол, растопырив пальцы, давя вниз и растягивая скатерть.

– Не обвинение, – сказал адвокат Стивенс. – Информация.

Он и раньше, до инсульта, говорил так сокращенно. И еще, Морин уже давно заметила, как он всего несколькими словами, даже произнесенными не особенно дружелюбным тоном – точнее, произнесенными резко и с упреком, – умел подбодрить людей и снять у них с души тяжкий груз.

Тут Морин вспомнилась еще одна причина, по которой женщины перестали навещать мистера Сиддикапа. Их пугало белье. Женское белье, нижняя одежда – старые поношенные комбинации, лифчики, потертые трусы и растянутые чулки. Развешенные на спинках стульев или на веревке над обогревателем или просто лежащие кучей на столе. Все эти вещи, конечно, когда-то принадлежали его жене, и сначала казалось, что он их стирает и сушит, чтобы потом рассортировать и отдать кому-нибудь. Но проходили недели, а белье никуда не девалось, и женщины стали гадать: может, он нарочно разложил кругом эти вещи? Может, он на что-то намекает? Может, он их надевает на себя? Может, он извращенец?

Теперь, когда эта история выплывет наружу, ему все поставят в вину.

Извращенец. Может, они были правы. Может, он отведет полицию к месту, где задушил или забил до смерти Хезер в припадке извращенной похоти. А может, что-то из ее вещей обнаружится у него в доме. И люди будут говорить такими ужасными приглушенными голосами: «Меня это ничуть не удивляет. А вас?»

Адвокат Стивенс что-то спросил про работу на Дуглас-Пойнт, и Мэриан ответила:

– Он работает в техническом обслуживании. Каждый день, когда он оттуда выходит, его проверяют счетчиком на рентгеновские лучи, и даже тряпки, которыми он вытирает ботинки, приходится закапывать в землю.

Закрыв дверь за этой парочкой и увидев их удаляющиеся фигуры, искаженные рельефным стеклом, Морин не ощутила ожидаемого облегчения. Она поднялась по лестнице на три ступеньки – на площадку, где было полукруглое окошечко. И стала смотреть им вслед.

Никакой машины, грузовика или другого транспорта видно не было. Вероятно, они оставили ее на главной улице или на стоянке позади ратуши. Может быть, не хотели, чтобы их машину видели у дома адвоката Стивенса.

В ратуше располагался полицейский участок. Гости в самом деле направились в ту сторону, но потом пересекли улицу по диагонали и – все еще на виду у Морин – уселись на низкую каменную стену, ограждение старого кладбища и засаженного цветами участка, называемого Парком первопроходцев.

Что это они вдруг решили отдохнуть – после того, как не меньше часа просидели в столовой? Они не разговаривали и не глядели друг на друга, но казались едиными – как люди, отдыхающие посреди совместной тяжелой работы.

Когда на адвоката Стивенса нападала охота вспоминать, он рассказывал, как люди когда-то садились отдыхать на эту стенку. Женщины с ферм, идущие пешком в город продавать кур или масло. Деревенские девочки по дороге в школу для старшеклассников (до того, как появился школьный автобус). Они останавливались, прятали за стеной свои галоши и потом забирали на обратном пути.

В другое время адвокат Стивенс не терпел воспоминаний.

– Старые времена. Какой идиот захочет туда вернуться?

Сейчас Мэриан вытащила из волос несколько заколок и осторожно сняла шляпу. Вот, значит, в чем дело – от этой шляпы ей больно. Она положила шляпу на колени, и муж потянулся к ней рукой. Он забрал головной убор, словно желая поскорей освободить жену от любой тяготы. Пристроил его к себе на колени и стал поглаживать, как бы утешая. Он гладил шляпу, сделанную из ужасных коричневых перьев, будто успокаивал маленькую испуганную курочку.

Но Мэриан его остановила. Что-то сказала ему и прижала его руку своей. Так мать прерывает возню и бормотанье умственно отсталого ребенка – вспышка ужаса, прореха, что на миг открывается в измотанной до предела любви.

Морин словно встряхнуло от ужаса. Как будто у нее съежились кости.

Из столовой вышел ее муж. Она не хотела, чтобы он застал ее за подглядыванием. И стала поправлять вазу с композицией из сушеных трав, что стояла на окошке.