Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 27)

Морин чувствовала себя как на допросе и ничего не могла поделать. Словно ей бросали вызов – за счастливый брак, крупное здоровое тело (единственное увечье которого было потайным – перевязанные трубы и, следовательно, бесплодие), розовую кожу и каштановые волосы, наряды, на которые она тратила много денег и времени. Словно она была что-то должна Мэри Джонстон – обязана выплатить некую компенсацию, размер которой оставался тайной. Или словно Мэри Джонстон видела в Морин другие изъяны, существование которых самой Морин не хватало духу признать.

Фрэнсис тоже недолюбливала Мэри Джонстон – она откровенно и попросту не любила всех, кто слишком много о себе воображал.

До завтрака мисс Джонстон, по обыкновению, устроила девочкам полумильный переход с подъемом на Скалу. Так назывался выступ известняка, торчащий над рекой Перегрин. В здешних местах это встречалось так редко, что возвышенность именовали попросту Скалой. Мисс Джонстон гоняла девочек на марш-бросок непременно воскресным утром, несмотря на то что их шатало от недосыпа и тошнило от курения пронесенных контрабандой сигарет. Кроме того, девочек била дрожь, потому что солнце еще не успевало проникнуть сквозь ветви и согреть лес. Тропы как таковой не было – постоянно приходилось перелезать через бурелом или пробираться сквозь заросли папоротников и прочего. Мисс Джонстон все время выдергивала что-нибудь из земли и называла – подофиллы, мыльная трава, копытень. Она грызла найденное, даже не обтерев грязь как следует. Смотрите, какие дары преподносит нам природа.

– Я забыла свитер, – сказала вдруг Хезер где-то на полпути к вершине. – Можно, я за ним вернусь?

В прежние времена мисс Джонстон наверняка сказала бы «нет». Она сказала бы: «Прибавь шагу, согреешься и без свитера». Но на этот раз она, видно, побоялась – ее походы в последнее время теряли популярность, и она винила телевизор, работающих матерей и общую расхлябанность, царящую в современных семьях. И она сказала «да».

– Да, но только быстро. Догоняй нас.

Но Хезер Белл их так и не догнала. Поднявшись на Скалу, девочки полюбовались видом (Морин помнила, как в ее время они высматривали «французские пакетики» – интересно, их до сих пор так называют? – среди пивных бутылок и оберток от шоколадных батончиков), но Хезер к ним не присоединилась. И на обратном пути отряд ее не встретил. Ее не было ни в большой палатке, ни в маленькой, где спала мисс Джонстон, ни между палатками. Ее не было ни в одном из шалашей и любовных гнездышек среди кедров, окружающих стоянку. Мисс Джонстон, впрочем, скоро пресекла всякие поиски.

– Блинчики! – провозгласила она. – Блинчики и кофе! Посмотрим, не придет ли маленькая мисс Безобразница на запах блинчиков.

Девочкам пришлось сесть и позавтракать, после того как мисс Джонстон произнесла молитву перед едой, поблагодарив Бога за все, что есть в лесах и дома. Пока они ели, мисс Джонстон не переставая выкрикивала во весь голос:

– Ням-ням! Правда, на свежем воздухе легко нагулять аппетит? Блинчиков вкусней этих вы в жизни не ели, верно ведь? Хезер, ну-ка поторопись, а то ни одного не останется! Хезер, ты слышишь? Ни одного!

Как только завтрак кончился, Робин Сэндз сразу спросила, нельзя ли им теперь пойти поискать Хезер.

– Сначала посуда, мадам! – сказала мисс Джонстон. – Даже если дома ты посудного полотенца и в руки не берешь!

Робин чуть не разрыдалась. С ней никто никогда так не разговаривал.

Когда посуда была вымыта, мисс Джонстон отпустила девочек, и вот тогда они пошли обратно к водопадам. Но она скоро вернула их обратно, заставила сесть полукругом – как были, мокрых, – сама села перед ними и крикнула, что всем, кто ее слышит, позволено прийти и составить им компанию.

– Добро пожаловать, все, кто прячется по кустам и хочет над нами подшутить! Кто выйдет прямо сейчас, того примем без вопросов! А то нам придется и дальше обходиться без вас!

И она – явно ни о чем не беспокоясь – начала беседу-проповедь, часть обязательной программы воскресного утра похода. Она говорила и говорила, время от времени задавая вопрос – проверяя, слушают ли ее. Шорты девочек просохли на солнце, а Хезер Белл так и не появилась. Не вышла из чащи. Но мисс Джонстон не умолкала. Она не отпустила девочек, пока в лагерь не въехал мистер Трауэлл на грузовике – он привез девочкам мороженое к обеду.

Мисс Джонстон не давала позволения двигаться, но девочки все равно сорвались с места. Они повскакали и бросились к грузовику. И все разом принялись рассказывать мистеру Трауэллу, что случилось. Юпитер, пес Трауэллов, соскочил на землю через задний борт, и Ева Трауэлл схватила его в объятья и завыла так, словно это он потерялся.

Мисс Джонстон поднялась на ноги, подошла к грузовику и окликнула водителя, перекрывая девичий галдеж:

– Одной взбрело в голову пропасть!

Тут в дело вступили поисковые партии. Фабрика Дауда в этот день не работала, и все, кто хотел, могли отправиться на поиски. Они взяли собак. Ходили разговоры, что будут обыскивать крюками дно реки вниз по течению от водопадов.

Когда констебль пришел сообщить мрачную новость матери Хезер Белл, оказалось, что она сама только вернулась из поездки. На ней было летнее платье с голой спиной и туфли на высоком каблуке.

– Ну так найдите ее, – сказала мать Хезер. – Вам за это деньги платят.

Она работала в больнице медсестрой.

– Разведенка, а может, и вовсе не была замужем, – говорила про нее Фрэнсис. – «Всем-всем-всем, кому-кому-кому» – вот кто она такая.

Тут Морин позвал муж, и она поспешила в утреннюю комнату. Два года назад, в шестьдесят девять лет, после инсульта, он оставил юридическую практику, но ему все еще приходилось вести кое-какую переписку и дела для старых клиентов, которые не могли привыкнуть к другому поверенному. Морин печатала все его письма и помогала ему с тем, что он называл рутиной.

– Чо ы там делаиш? – спросил он.

Он с трудом выговаривал слова, так что на его встречах с малознакомыми людьми Морин должна была сидеть рядом и переводить. Наедине с ней он не старался говорить отчетливо, а порой его голос звучал высокомерно и жалобно.

– Болтаю с Фрэнсис, – ответила Морин.

– Ахём?

– О том о сем.

– Ага.

Последнее слово он протянул мрачно и многозначительно, словно желая сказать: «Знаю я, о чем вы там болтаете, и не одобряю этого». Сплетни, слухи, холодный восторг от чужой беды. Муж Морин не был разговорчив и в те времена, когда не испытывал проблем с речью. Он даже выговоры делал кратко, выражая упрек тоном и намеками. Он словно взывал к некоему кодексу верований или правил, известных всем достойным людям – а может, и вообще всем людям, даже тем, кто уклонился со стези добродетели. Когда он кого-то распекал, казалось, что от этого больно ему самому, что ему стыдно за всех участников дела, и в то же самое время он внушал страх. Его выговоры были чрезвычайно действенны.

В те годы жители Карстэрса уже отвыкали от обращения «адвокат такой-то», как обращаются к докторам. Говоря с молодыми юристами, уже никто не называл их «адвокат Смит», но муж Морин всегда был у местных жителей «адвокат Стивенс». Морин и сама в мыслях звала мужа именно так, хотя в разговоре называла его только по имени, Элвин. Он все так же каждый день надевал серый или коричневый костюм-тройку, словно собирался в контору. Костюмы, хотя и дорогие, не сидели на нем, не сглаживали бугры и узлы его длинного нескладного тела. Кроме того, казалось, что с костюмов не сходит слабый налет сигаретного пепла, крошек и, может, даже отмерших частиц кожи. Голова у адвоката болталась, падая на грудь, щеки обвисали от чрезмерного сосредоточения, а выражение лица было не то проницательное, не то отсутствующее – никогда нельзя было понять, какое именно. Людям это нравилось. Нравился слегка неухоженный и растерянный вид и манера внезапно выстреливать какой-нибудь устрашающей юридической закавыкой. Он знает Закон, говорили люди. Ему не нужно рыться в книгах. Закон у него в голове. Когда у адвоката случился удар, это не поколебало всеобщей веры в него. Да и его внешность и манеры особо не изменило – лишь подчеркнуло то, что было в нем и раньше.

Все считали, что, разыграй адвокат Стивенс свои карты правильно, он мог бы стать судьей. Сенатором. Но он слишком порядочный человек. Не будет пресмыкаться. Таких – один на миллион.

Морин села на пуфик рядом с мужем и стала стенографировать. Еще когда она работала в конторе, он прозвал ее Сокровищем, потому что она была умна и на нее можно было положиться. В сущности, она могла бы сама составлять документы и писать письма. Даже его домашние – жена и двое детей, Хелена и Гордон, – звали ее Сокровищем. Дети до сих пор иногда называли ее так, хотя уже выросли и жили отдельно. Хелена произносила эту кличку ласково и чуточку дразнясь, Гордон – с серьезной, сознательной и самодовольной добротой. Хелена была не замужем и никак не могла устроиться в жизни. Она редко приезжала домой к отцу, а когда приезжала, ссорилась с ним. Гордон преподавал в военном училище и любил возить жену и детей в Карстэрс – он словно демонстрировал им все достоинства этого места, достоинства отца и Морин, их провинциальные добродетели.

Морин по-прежнему нравилось быть Сокровищем. Во всяком случае, в этой роли ей было удобно. Отдельная нить ее мыслей ускользала и отправлялась в свободное плавание. Сейчас Морин думала о том, как начиналось – под самозабвенный храп мисс Джонстон – долгое ночное приключение девочек в лагере. Главной целью этой ночи было не уснуть до утра, для чего применялось множество стратегий и использовались разнообразные способы коротать время. Впрочем, Морин еще не слыхала, чтобы хоть кому-то эти стратегии помогли. Девочки играли в карты, рассказывали анекдоты, курили, а около полуночи начиналась игра в «правду или слабо́». «На слабо́» тебе могли предложить: снять пижамную кофту и показать сиськи; съесть сигаретный окурок; съесть землю; сунуть голову в ведро с водой и досчитать до ста; пойти пописать перед палаткой мисс Джонстон. Кто не хотел этого делать, должен был правдиво ответить на вопрос вроде: «Ты ненавидишь свою мать? Отца? Сестру? Брата? Сколько членов ты видела и чьи они были? Ты когда-нибудь врала? Крала? Трогала кого-нибудь мертвого?» Морин живо помнила головокружение от выкуренных сигарет, запах облака дыма под тяжелым брезентом, впитавшим дневное солнце, и запах девочек, которые перед тем часами плавали в реке, прятались в камышах на берегу и потом прижигали присосавшихся пиявок, чтобы они отвалились.