Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 26)

Войдя в магазин, я увидела, что у двери стоит мужчина и смотрит одновременно в окно и на улицу, а потом переводит взгляд на меня. Невысокий мужчина в плаще и фетровой шляпе. Мне показалось, что он переодет. Переоделся, чтобы над кем-то подшутить. Он двинулся ко мне и толкнул меня в плечо, и я вскрикнула, словно меня в жизни еще так не пугали. Собственно, так оно и было. Потому что это в самом деле оказался Нельсон, который приехал заявить на меня свои права. Или, во всяком случае, взглянуть мне в глаза и посмотреть, что получится.

«Мы были очень счастливы».

«Я часто чувствовала себя совершенно одинокой».

«В жизни всегда есть место новым открытиям».

«Дни и годы пролетали мимо, сливаясь в одно размытое пятно».

«В целом я довольна».

Со двора епископа Лоттар выходила в длинном плаще, который ей выдали, возможно, чтобы спрятать ее лохмотья или уменьшить идущий от нее дурной запах. Слуга консула обратился к ней по-английски, объясняя, куда они идут. Она поняла, но не смогла ответить. Еще не совсем стемнело. Можно было различить бледные очертания роз и апельсинов епископского сада.

Слуга епископа стоял у ворот, придерживая открытые створки.

Самого епископа она так и не увидела. И францисканца не видела с тех пор, как он пошел в дом за слугой епископа. Уходя, она позвала его. Она не знала его имени, поэтому закричала: «Xoti! Xoti! Xoti!» – что по-гегски означало «вождь» или «хозяин». Но ответа не было, а консульский слуга нетерпеливо замахал фонарем, показывая, куда нужно идти. Свет случайно упал на францисканца, который стоял, спрятавшись за деревом. Лицо, такое же бледное, как бледны были апельсины в этом свете, выглядывало из кроны. Вся его смуглота куда-то подевалась. Одно только бесцветное лицо висело среди ветвей – на нем читалась меланхолия, но совершенно безличная и ничего не требующая. Такое лицо может быть у преданного Богу, но гордого апостола на витраже. Потом лицо исчезло, и у нее перехватило дыхание – она поняла, но слишком поздно.

Она звала его, не переставая, и, когда пароход пристал в порту Триеста, он ждал ее на пристани.

Тайна, не скрытая никем

В субботу был отличный день — Мы все пошли в поход. Мисс Джонстон, как всегда, не лень Вести отряд из К.О.Д.[8]

– А ведь они могли бы и не пойти, – сказала Фрэнсис. – Потому что в субботу утром дождь лил как из ведра. Они полчаса ждали в подвале Объединенной церкви, и она сказала: «Перестанет, никуда не денется! Мне еще ни разу не случалось отменять поход из-за дождя!» Теперь-то, наверно, она думает, что уж лучше бы лило весь день. Тогда все обернулось бы совсем по-другому.

Но дождь перестал, они отправились в поход, а вскоре стало так жарко, что мисс Джонстон позволила девочкам зайти в дом к фермеру; хозяйка вынесла им кока-колу, а хозяин разрешил взять шланг и облиться водой, чтобы стало попрохладней. Девочки выхватывали друг у друга шланг и откалывали всякие штучки.

– Мэри Кей рассказывала, что Хезер Белл вела себя хуже всех остальных, что она была самая нахальная, отнимала шланг и старалась попасть водой другим девочкам в нехорошие места, – сказала Фрэнсис. – Теперь ее пытаются выставить эдаким невинным ягненком, но факты против нее. Может, она заранее уговорилась с кем-нибудь встретиться. С мужчиной, я имею в виду.

– Ну это уже фантазии, – сказала Морин.

– Ну как хотите, а я не верю, что она утонула, – сказала Фрэнсис. – Ни за что не поверю.

Водопады на реке Перегрин были совсем не похожи на те водопады, которые обычно рисуют на картинах. Там просто вода стекала по известняковым уступам – невысоким, шесть-семь футов[9] самое большее. В одном месте за сплошной завесой падающей воды была сухая пещерка, а кругом в известняковых плитах – много ямок со сглаженными краями, размером немногим больше обычной ванны. В них стояла спокойная, нагретая солнцем вода. Чтобы утонуть в такой ямке, нужно очень сильно постараться. Но и там всё проверили – девочки бегали кругом, звали Хезер, заглядывали в ямы и даже пролезли в тесное сухое пространство за шумящей водной стеной. Девочки поскальзывались на голых камнях, вопили, промокали насквозь и в конце концов вываливались наружу сквозь водяную завесу. Наконец мисс Джонстон крикнула, чтобы все возвращались к ней.

В поход семь девочек пошли: Люсиль, и Мэри Кей, И Ева, и Элизабет, И Джинни – всех резвей. И Робин Сэндз, и шла седьмой Бедняга Хезер Белл…

– Больше семи человек ей не удалось собрать, – сказала Фрэнсис. – И эти-то семеро пошли не просто так. Робин Сэндз – дочка доктора. Люсиль Чемберс – священника. Им было никак не отвертеться. Трауэллы – деревенские. Они рады, если им позволяют увязаться за другими, все равно куда. Джинни Бос, эта обезьяна, не упустит случая поплавать и побеситься. Мэри Кей живет рядом с мисс Джонстон – тут все ясно. А Хезер Белл была в городе новенькая. И ее мать сама уехала на те выходные, так что Хезер не преминула этим воспользоваться. Отправилась в собственную экспедицию.

Прошло около суток с тех пор, как исчезла Хезер Белл – из ежегодного похода к Перегринским водопадам, организованного К. О. Д. Мэри Джонстон – ей было шестьдесят с небольшим – водила девочек в эти походы уже много лет, еще с довоенных времен. Отряд – в прежние времена не меньше двух десятков человек – выходил из городка субботним июньским утром. Все девочки были одеты в темно-синие шорты и белые рубашки с красными галстуками. Морин и сама так ходила, лет двадцать назад.

Мисс Джонстон всегда начинала поход коллективным исполнением одного и того же гимна:

В синем небе высота, В дольнем мире красота, Это Божия любовь Всюду в мире разлита…

Однако в общем хоре можно было расслышать и другие слова – их пели осторожно, но решительно:

У мисс Джонстон жопа-та́ — И широ́ка, и толста! Вот как сядет на толчок — То-то будет красота!

Помнит ли еще кто-нибудь из ровесников Морин эти слова? Те девочки, что ходили тогда с ней, – если они не уехали из города, у них уже свои дети доросли до походов, а то и переросли их. Слово «жопа» вызвало бы у этих бывших девочек приступ праведного гнева, как и положено матерям. Материнство меняет человека. Дает незаменимую зацепку во взрослости, позволяет полностью отбросить кое-какие части своего «я», старые части. Замужество, работа действуют не так сильно – они позволяют лишь притвориться, что ты оставила часть себя в прошлом.

У Морин детей не было.

Морин сидела с Фрэнсис Уолл – они пили кофе и курили за столом для завтрака, втиснутым в старую буфетную, под высокими застекленными дверцами шкафов. Все это находилось в доме Морин, в Карстэрсе, а год на дворе был тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Морин жила в этом доме уже восемь лет, но никак не могла избавиться от ощущения, что передвигается по узеньким тропинкам – от одного уголка, где она в самом деле чувствовала себя как дома, до другого. Буфетную она обустроила, чтобы было где поесть, кроме как за большим столом в столовой. Еще она поменяла чинцевую обивку мебели в утренней комнате. Уговорить мужа на эти перемены оказалось нелегко. Парадные комнаты были заставлены тяжелой дорогой мебелью из дуба и ореха, завешаны шторами из зелено-фиолетовой парчи, как в шикарном отеле. Здесь любая перемена была немыслима.

Фрэнсис работала у Морин в доме, но не на положении прислуги. Они приходились друг другу двоюродными сестрами, хотя Фрэнсис была почти на целое поколение старше. Она стала работать в этом доме задолго до того, как в нем появилась Морин, – еще при первой жене хозяина. Иногда она звала Морин «хозяйкой». Это была шутка – наполовину дружеская, наполовину нет. «Хозяйка, почем вы брали эти отбивные? Видно, когда вы идете, весь базар радуется!» Или она могла сказать, что Морин «раздалась в боках» и что покрытый лаком начес в форме перевернутой миски ее не красит. Хотя сама Фрэнсис была коротенькая, похожая на клецку, с некрасивым нахальным лицом и седыми всклокоченными волосами, напоминающими заросли ежевики. Морин не считала себя робкой – она держалась уверенно, была видной, осанистой женщиной и уж точно не растяпой: она заправляла юридической конторой своего мужа, прежде чем «пошла на повышение» (как говорили и она, и он) и стала заправлять его домом. Порой она думала, что не худо было бы добиться от Фрэнсис почтительности, но ей нужен был в доме кто-нибудь, с кем можно перебрасываться шпильками и шутками. Она не позволяла себе сплетничать – из-за положения мужа – и вообще считала, что сплетничать ей не свойственно, и потому часто оставляла без внимания злые намеки Фрэнсис и необузданные порывы ее чересчур живого и немилосердного к людям воображения.

(Например, то, что Фрэнсис говорила о матери Хезер Белл, о Мэри Джонстон и вообще о том походе. Фрэнсис считала себя большим авторитетом по всем этим вопросам, так как Мэри Кей Тревельян приходилась ей внучкой.)

В Карстэрсе было принято, упоминая Мэри Джонстон, сопровождать ее имя каким-нибудь эпитетом вроде «замечательный человек». В тринадцать или четырнадцать лет она переболела полиомиелитом и чуть не умерла. Болезнь оставила ей на память короткие ноги, короткое плотное тело, перекошенные плечи и слегка искривленную шею, отчего большая голова всегда склонялась набок. Мэри Джонстон изучила бухгалтерский учет и устроилась счетоводом в контору на фабрику Дауда, а все свободное время посвящала работе с девочками. Она часто говорила, что еще сроду не встречала дурной девочки – только таких, которые слегка запутались в жизни. Каждый раз при встрече с Мэри Джонстон на улице или в магазине у Морин падало сердце. Мэри Джонстон сперва пронзала ее насквозь улыбкой, потом впивалась глазами в глаза и провозглашала, что на дворе стоит дивная погода (какая бы она ни была на самом деле – град, солнце, дождь, у всего были свои плюсы), а потом, смеясь, задавала вопрос: «Что же вы нынче поделываете, миссис Стивенс?» Мэри Джонстон каждый раз подчеркнуто произносила «миссис Стивенс», но так, словно это звание было игрушечным и про себя она думала: «Ты всего лишь Морин Колтер!» (Семья Колтер была по положению в точности равна семье Трауэлл, в адрес которой Фрэнсис отпустила шпильку – деревенские, тут ни прибавить, ни убавить.) «Так чем же интересненьким вы в последнее время занимались, миссис Стивенс?»