Элис Манро – Плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, своей назовет (страница 54)
Вот так просто. Предостеречь. Отказать. Вы можете возразить: он этим защищал ее, как и себя, впрочем. Пусть он об этом сегодня же, но чуть раньше и не побеспокоился.
В этом его «Это я никогда» было что-то совсем иное. Предостережение, но совсем другого рода. Информация, которая, будучи разгаданной, не сделает ее счастливой, хотя ее целью тоже могло быть удержание от серьезной ошибки. Спасение от несбыточных надежд и унижения в результате опрометчивого шага.
И как же они тогда попрощались? Пожали друг другу руки? Это ей не запомнилось.
Но что было, то было: она слышала его голос, его мягкость и в то же время серьезность тона, видела перед собой его решительное, довольно приятное лицо и при этом чувствовала, как он мало-помалу выходит из зоны действия ее чар. Она и по сей день не сомневается, что воспоминание подлинно. Но не понимает, как она могла его столь успешно все это время подавлять.
Стала закрадываться мысль, что, если бы она оказалась на это не способной, ее жизнь могла пойти по совсем другому руслу.
Какому?
Ну, например, она не осталась бы с Пьером. Не смогла бы удержать равновесие. Попытки сопоставить то, что было сказано у парома, с тем, что говорилось и делалось в тот же день чуть раньше, сделали бы ее бдительнее и любопытней. Гордость и упрямство, должно быть, тоже сыграли бы свою роль: ей стало бы необходимо, чтобы кто-то (желательно мужчина) да ответил за эти его слова, а она, напротив, осталась бы непроученной, но и это тоже еще не все. Мог произойти еще один поворот ее жизни, хотя это и не значит, что она его предпочла бы. Но тут уже, возможно, играет роль ее возраст (который она почему-то всегда забывает принять во внимание), а также то, что после смерти Пьера она повисла между небом и землей; в общем, этот еще один поворот жизни теперь можно было обдумывать теоретически с чисто исследовательским интересом – в чем опять-таки есть свои ловушки, но есть и добавочные возможности.
Но может, много так и не отыщешь, хоть умри. Или будешь находить одно и то же вновь и вновь – какой-нибудь тривиальный, но малоприятный факт о самой себе. В ее случае этим фактом было то, что ее путеводной звездой всю дорогу была расчетливость – или, по крайней мере, некий экономический аналог умственного управления эмоциями.
Этот крохотный жест самосохранения, или любезное и убийственное предостережение, или нарочитая негибкость была с его стороны такой безвкусицей, как будто он повел себя с давно вышедшей из моды развязностью. Зато она теперь может видеть его во всей повседневной сложности, то есть так, как если бы он был ее мужем.
А вот останется ли он им и дальше, можно лишь гадать; или у нее для него появится новая роль, и она будет извлекать из его образа пользу как-то еще, так и этак выжимая и выкручивая в сознании. И ныне, и присно, и до скончания ее дней.
Красуля
Лучше ты меня больше так не называй, – сказала Красуля, когда я сошла с поезда на вокзале Юнион-Стейшн.
Я спросила:
– Как тебя не называть, Красуля?
– Стэну это не нравится, – сказала она. – Говорит, кличка какая-то. Ему она напоминает то ли о лошади, то ли еще о каком копытном.
Услышать от нее имя Стэн было для меня куда большим сюрпризом, чем узнать, что теперь она больше не Красуля, а Лина. С другой стороны, странно было бы ожидать, что после полутора лет брака она все еще называет мужа мистером Воргильей. Все это время мы с ней не виделись, а когда секунду назад она мелькнула на перроне в толпе встречающих, я еле ее узнала.
Ее волосы, выкрашенные в черный цвет, были взбиты и уложены в прическу, которая в те дни как раз сменила моду на «пчелиный улей». Прощай, прекрасный янтарный цвет, золотистый у концов и более темный к корням, прощай, длина и шелковая мягкость, всего этого уже не вернешь. На ней было желтое платье в обтяжку из материи с мелким рисунком, а подол-то, подол! – чуть не на полфута выше колена. И глаза со стрелками, как у Клеопатры, накрашенные так густо, что лиловые тени делали их как бы меньше, а не больше: глаза будто нарочно прятались. Еще и уши проколола, с них теперь свисают золотые обручи.
Вижу, смотрит на меня тоже как-то удивленно. Решив быть смелой и непринужденной, говорю:
– Это у тебя что – платье или оборки на заднице?
Она усмехнулась, а я:
– Жарища в поезде была – кошмар! Я вся потная, как свинка.
А сама слушаю, как звучит мой голос. Вроде нормально: звонко и дружески; прямо как у моей мачехи Бет.
Зато когда мы ехали к Красуле домой на трамвае, я безостановочно порола чушь. Сказала, например:
– Это мы где – еще в центре?
Небоскребы быстро остались позади, но кварталы, по которым мы ехали, на спальный район не походили. Все такие же магазины и здания снова и снова – химчистка, цветы, бакалея, ресторан. На тротуаре короба с фруктами и овощами, а в витринах вторых этажей таблички дантистов, портных и поставщиков водопроводной арматуры. И почти ни одного здания выше двух этажей, и почти все деревья тоже такие же низкорослые.
– Нет, это не настоящий центр, – сказала Красуля. – Помнишь, я показывала универмаг Симпсона? Где на трамвай садились. Вот там настоящий.
– Так мы, значит, почти приехали? – сказала я.
– Нет, нам еще долго телепаться, – улыбнулась она. Потом говорит: – Ну, в смысле, ехать. Когда я говорю «телепаться», Стэн тоже не любит.
От бесконечно повторяющихся видов за окном, а может, от жары мне стало беспокойно и тошнотно. Мой чемодан лежал у нас на коленях, и всего в паре дюймов от моих пальцев тряслась чья-то жирная шея и лысина. С приставшими к черепу несколькими черными потными волосками. По какой-то странной аналогии я подумала о зубах мистера Воргильи в шкафчике с лекарствами: их показала мне Красуля, еще когда работала у соседей, супругов по фамилии Воргилья. Это было задолго до того, как можно было даже помыслить, что мистер Воргилья превратится в Стэна.
Два скрепленных вместе зуба лежали рядом с его бритвой, помазком и деревянной плошкой, в которой засохло волосатое и отвратительное мыло.
– Это его мост, – сказала тогда Красуля.
Мост?
– Ну, зубной мост.
– Фу, гадость, – сказала я.
– Это у него запасной, – пояснила она. – Ходит он с другим.
– Гадость. А что они такие желтые?
Красуля прикрыла мне рот ладонью. Не хотела, чтобы нас услышала миссис Воргилья. Миссис Воргилья лежала в это время этажом ниже в гостиной на диване. Глаза она почти все время держала закрытыми, но спит она или нет, поди пойми.
Когда мы сошли наконец с трамвая, пришлось еще лезть на крутую гору, неловко пытаясь тащить чемодан вдвоем. Здесь дома были не совсем одинаковые, хотя поначалу казались на одно лицо. У некоторых крыши были много шире стен, и получалось что-то вроде козырьков, а были такие, у которых весь второй этаж сдвинут вперед, образуя навес, а крыши все были крыты дранкой. Причем веранды подступали прямо к тротуару, он проходил от них всего в нескольких футах, а промежутки между домами такие, что можно высунуться в окно и пожать руку соседу. На тротуаре играли дети, но Красуля обращала на них внимания не больше, чем если бы это были птицы, выклевывающие зернышки из трещин. Какой-то очень толстый мужчина, по пояс голый, сидел на своем крылечке и смотрел на нас так пристально и мрачно, что я уже не сомневалась: вот-вот он что-нибудь да скажет. Красуля, даже не взглянув, прошагала мимо.
Не дойдя до вершины горы, она свернула на щебеночную дорожку между мусорных баков. Из окна второго этажа какая-то женщина что-то крикнула, что именно, я не разобрала. Красуля крикнула в ответ:
– Так сестра моя, в гости приехала. – А мне объяснила: – Это наша хозяйка. Они занимают перед и верх. Греки. Она и по-английски-то еле говорит.
Оказалось, что у Красули и мистера Воргильи с греками общая уборная. И туалетную бумагу туда надо брать с собой: забыла – все, там ее нет. Мне туда надо было срочно, потому что у меня были обильные месячные и требовалось сменить прокладку. Много лет потом при виде городских улиц в жару (особенно когда такие же бурые кирпичные стены и крашенная темной краской дранка, да к этому скрежет и звон трамваев) мне всякий раз вспоминались спазмы внизу живота, переполненность, ощущение, что из тебя течет, и жгучий стыд.
Их жилье состояло из комнаты, где Красуля спала с мистером Воргильей, еще одной комнаты, где они устроили маленькую гостиную, и узенькой кухни с верандой. Мне поставили раскладушку на веранде. Прямо под самыми окнами хозяин дома и еще какой-то мужчина чинили мотоцикл. Запах масла, металла и прочей механики поднимался к солнцу, смешиваясь с ароматом спелых помидоров.
– Чего Стэн не выносит вовсе, – сказала Красуля, – так это ихнего радио. – Она сдвинула вместе расшитые цветами шторы, но ни грохоту, ни солнцу они не мешали. – Жаль, на ставни со звукоизоляцией денег нет, – сказала она.
У меня в руке была кровавая прокладка, завернутая в туалетную бумагу. Красуля дала мне бумажный пакет и направила к уличным мусорным бакам.
– Можно в любой, – сказала она. – Как что, сразу туда. Не забудешь, точно? И не оставляй коробку с ними там, где она может попасться ему на глаза: он ненавидит, когда ему о таких вещах напоминают.
Я все еще пыталась изображать беззаботность, вести себя как дома.