Элис Манро – Луны Юпитера (страница 45)

– Откуда ты слова такие знаешь – «епархия»? – удивился Дуглас.

– Мой отец был приходским священником. Разве по мне не видно?

В церкви было холоднее, чем снаружи. Джули прошла вперед, изучая почетный список и мемориальные доски на стенах. Я остановилась за скамьями и стала разглядывать приступки, куда можно опуститься на колени для молитвы. На каждой лежал вышитый коврик со своим особым изображением. Дуглас не стал обнимать меня за плечи, но положил руку мне на лопатку. Надумай Джули обернуться, она бы ничего не заметила. Его ладонь скользнула вниз и, слегка надавив мне на ребра, остановилась на талии, но Дуглас тут же зашагал дальше по боковому проходу, вознамерившись объяснить что-то Джули. Она пыталась разобрать латинское изречение на витраже.

На одной приступке лежал коврик с крестом святого Георгия, на другой – с крестом святого Андрея.

Я не ждала никаких заявлений ни во время своего рассказа, ни после. Не думала, что он подтвердит или опровергнет мое мнение. Сейчас я слышала, как он переводит, а Джули смеется, но не могла сосредоточиться. Мне казалось, будто меня опередили, загнали в тупик какими-то относящимися ко мне истинами или по меньшей мере фактами, против которых я бессильна. Нажатие ладони, не сулящее никакого продолжения, могло бы меня вразумить и успокоить. Недосказанное могло бы стать вечным. Я могла бы только гадать (оставаясь при этом в неведении), что для него важно, а что нет.

На синем фоне соседнего коврика была вышита голубка, несущая оливковую ветвь; на следующем коврике – светильник с прямыми линиями золотошвейных лучей; дальше – белая лилия. Нет… подснежник. Сделав такое открытие, я позвала Джули и Дугласа, чтобы они тоже полюбовались. Моему сердцу был мил этот домашний символ, соседствующий с более древними и сложными. С этой минуты я как-то воспряла духом. По сути, это произошло с каждым из нас троих – мы утолили жажду из тайного источника надежды. Когда Дуглас остановился у бензоколонки, мы с Джули пришли в восторг от толстой пачки его кредиток и заявили, что не желаем возвращаться в Торонто. Помечтали, как сбежим в Новую Шотландию и будем проматывать его капиталы. А исчерпав кредитный лимит, заляжем на дно, сменим имена и найдем себе какую-нибудь непритязательную работенку. Мы с Джули устроимся барменшами. Дуглас научится расставлять ловушки на омаров. И будем себе жить счастливо.

Гости

Милдред зашла в кухню посмотреть на часы: еще только без пяти два. Она-то надеялась, что хотя бы полтретьего. У нее за спиной, войдя через черный ход, из чулана появился Уилфред, который спросил:

– Тебе ж вроде как положено с ними сидеть, за компанию, а?

Во дворе, расположившись под навесом для автомобиля, ее невестка Грейс (жена мужниного брата, Альберта) с сестрой Верой вязали кружевные скатерти. Сам Альберт устроился за домом, возле огородика, где Уилфред выращивал бобы, помидоры и огурцы. Каждые полчаса Уилфред ходил проверять, не готовы ли помидоры. Он снимал их бурыми, чтобы не напала какая-нибудь зараза, и раскладывал дозревать на кухонном подоконнике.

– Уж насиделась. – Милдред набрала стакан воды, выпила залпом, а потом добавила: – Покататься их отвезти, что ли.

– Дело хорошее.

– Как там Альберт?

Накануне, после приезда, Альберт весь день лежал пластом.

– Да кто его разберет.

– Ну, было б ему плохо – признался бы.

– Альберт, – возразил Уилфред, – нипочем бы не признался.

С братом они не виделись три с лишним десятка лет.

Уилфред и Милдред оба на пенсии. Домишко у них габаритами скромен, чего не скажешь о них самих, но в тесноте, да не в обиде. Кухня чуть шире коридора, ванная, считай, как у всех, две спальни, в каждой двуспальная кровать да трюмо, а что еще надо? В гостиной перед большим телевизором диван метра на полтора, все путем, стол журнальный, что твой гроб. Терраска застекленная имеется.

Милдред по случаю приезда родни вынесла на террасу обеденный стол. Сами-то они с Уилфредом ели за кухонным столиком, у окна. Когда один по хозяйству хлопочет, другой уже с места не встает. Пятерым туда не втиснуться, хоть гости и тощие, кожа да кости.

По счастью, на террасе кушетка есть – ее Вера заняла, седьмая вода на киселе. Не ждали ее Милдред с Уилфредом. Уилфред все переговоры по телефону вел (дескать, у него в семье отродясь писем не писали); он ни словом не обмолвился ни о какой третьей родственнице – ждали только Альберта с женой. Милдред решила, что Уилфред недослышал – уж больно разволновался. Да и то сказать: сам он – в Онтарио, в Логане, а брат – в Саскачеване, в Элдере; как услышал, что брат в гости хочет заехать, – прямо рассыпался в приглашениях, заверениях да восторгах.

– Хоть сейчас приезжайте, – в трубку так орал, будто наделся до Саскачевана докричаться, – устроим вас в наилучшем виде, живите, сколько душе угодно. Места полно. Нам только в радость. Да чего там обратные билеты! Приезжайте, лето скоротаете. – Видно, пока он распинался, Альберт как раз ему и объяснял, что с ними приедет свояченица.

– Как ты их различаешь? – спросил брата Уилфред, впервые увидав Грейс и Веру. – Или до сих пор затрудняешься? – Это он пошутить хотел.

– Они же не двойняшки, – ответил Альберт, не глядя ни на одну из сестер.

Невысокий, сухонький, одетый в темное, Альберт держался так, словно у него солидный вес, как у бруска плотного дерева. Он носил галстук-шнурок и шляпу «монтана», но они не добавляли ему лихости. Бледные щеки свисали брылями.

– Но сразу видно: сестры, – приветливо заметила Милдред двум усохшим, пятнистым, седым старушонкам. И при этом подумала: вот что прерии с женской кожей делают.

Милдред своей кожей гордилась: хоть какая-то ей компенсация за ожирение. Она и за волосами следила, подкрашивала пепельно-золотистым оттеночным шампунем. Носить старалась светлые брючки и блузы в тон. А Грейс и Вера приехали в платьях с драпировкой на впалых грудинах и даже по такой жаре в кофты кутались.

– Эти двое не так на братьев похожи, – добавила Милдред, – как вы – на сестер.

И верно. Уилфреда отличали большая голова и большой живот, а еще озабоченное, деловое, переменчивое выражение лица. Он производил впечатление человека, ценящего юмор и живую беседу, что соответствовало истине.

– Подфартило нам, что вы все худосочные, – заявил Уилфред. – На одну кровать поместитесь. Альберт, естественно, посередке.

– Он вам тут наговорит, – сказала Милдред. – Если вы не против на террасе спать, – обратилась она к Вере, – там кушетка удобная, на окнах шторы плотные, свежий ветерок обдувает.

Бог их знает, этих сестриц: может, они и не поняли намека Уилфреда.

– Замечательно, – ответил за свояченицу Альберт.

Поскольку Альберт и Грейс заняли комнату для гостей, в которой обычно спала Милдред, ей пришлось лечь на двуспальную кровать вместе с Уилфредом. Они от этого отвыкли. Ночью Уилфреду приснился кошмарный сон – с ним такое случалось постоянно, из-за чего Милдред, собственно, и перебралась в другую спальню.

– Держись! – истошно голосил Уилфред.

Не иначе как он плыл на пароходе по озеру и заметил утопающего.

– Уилфред, проснись! Не ори, ты гостей до смерти перепугаешь.

– Я не сплю, – возразил Уилфред. – И никогда не ору.

– Ну, значит, я королева Елизавета Вторая.

Оба лежали на спине. Страдая одышкой, каждый отворачивал голову в сторону. Каждый ненавязчиво, но решительно придерживал на себе верхнюю простынь.

– Это киты – или кто? – не могут перевернуться, когда их выбрасывает на берег? – спросила Милдред.

– Я еще вполне способен перевернуться, – заметил Уилфред; они соприкоснулись бедрами. – Ты небось думаешь, что я только на это и способен.

– Тише ты, и так весь дом перебудил.

Наутро она спросила:

– Уилфред, наверное, вам спать не давал? Вечно кричит во сне.

– Я все равно глаз не сомкнул, – ответил Альберт.

Выйдя во двор, Милдред усадила родственниц в машину.

– Прокатимся с ветерком, освежимся, – приговаривала она.

Гостьи сели сзади: на переднее сиденье, рядом с ней, даже эти доходяги не смогли бы втиснуться, хоть вместе, хоть порознь.

– Личный шофер к вашим услугам! – весело объявила Милдред. – Куда прикажете, любезные дамы?

– На ваше усмотрение, – был ответ.

Не видя перед собой сестер, Милдред не различала их по голосу.

Она решила свозить их к Уинтер-Корт и на Челси-драйв – полюбоваться новыми домами, ландшафтным дизайном и бассейнами. Затем поехали в Общество охотников и рыболовов, где посмотрели декоративных птиц, семейство косуль, пару енотов и рысь в клетке. Милдред так выдохлась, будто съездила в Торонто, да еще проголодалась, а потому тормознула у придорожной кафешки, где продавали мороженое. Сестрицы заказали по маленькому рожку ванильного. Милдред взяла себе двойной микс: сливочное пралине и ромовое с изюмом. Сидя за уличным столиком, они лизали мороженое и смотрели на пшеничное поле.

– В наших краях собирают большие урожаи пшеницы, – сообщила Милдред; Альберт до выхода на пенсию подвизался директором зернохранилища, вот она и решила, что им будет небезразлично узнать про урожаи зерновых. – А у вас на западе сеют много пшеницы?

Они призадумались. В конце концов Грейс выдала:

– Ну. Прилично.

А Вера сказала:

– Вот, кстати, интересно.

– Что интересно? – приободрилась Милдред.

– У вас в Логане нет ли, случайно, пятидесятнической церкви?