Элис Манро – Луны Юпитера (страница 31)

Анджела и Ева приехали сюда в кузове пикапа, растянувшись в креслах. Фермы Джорджа и Валери разделяет всего три мили, но Роберта велела дочкам, ради их же безопасности, сесть на пол. Каково же было ее удивление, когда Джордж поднял голос в их защиту, сказав, что подметать пол вечерними туалетами – это себя не уважать. Он пообещал не слишком давить на газ и объезжать все ухабы; сказано – сделано. Вначале Роберта слегка нервничала, но расслабилась, увидев с его стороны снисхождение и даже сочувствие к тем манерам – позерству, рисовке, – которые, по ее расчетам, должны были вызвать у него только раздражение. Сама она, к примеру, давно отказалась от длинных юбок и платьев, потому как Джордж заявил, что на дух не переносит женщин, которые щеголяют в такой одежде: их вид, по его словам, однозначно указывает на склонность к безделью и жажду комплиментов и ухаживаний. Он-то жажду эту на дух не выносит и борется с ней всю свою сознательную жизнь.

Когда Джордж помог девочкам забраться в пикап и проявил к ним такую благосклонность, Роберта понадеялась, что он, усевшись за руль, поговорит и с нею, а может, даже возьмет за руку в знак прощения недоказанных преступлений, но этого не произошло. И вот они вдвоем, в замкнутом пространстве, ползут по раскаленному гравию со скоростью катафалка, придавленные убийственным молчанием. Из-за этого Роберта съеживается, как желтушный лист. Она понимает: это истеричный образ. Столь же истерично и желание завыть, распахнуть дверцу и выброситься на гравий. Чтобы не впадать в истерику, не драматизировать, ей приходится делать над собой усилие. Но ведь Джордж постоянно себя накручивает, молча ищет повод выплеснуть на нее свою ненависть (ненависть, что же еще?), как смертоносное зелье. Роберта пытается сама нарушить молчание, тихонько цокает языком, поправляя полотенца, которыми обмотана форма с малиновым десертом, а потом вздыхает – этот натужный, шумный вздох призван сообщить, что она утомилась, но всем довольна и едет с комфортом. Вдоль дороги тянутся кукурузные поля, и Роберта думает: до чего же унылая картина – эти однообразные длинные стебли, грубые листья, какое-то безмозглое полчище. Когда же это началось? Да накануне утром: не успели они встать, как она уже почувствовала неладное. А вечером они пошли в бар, чтобы только развеять тоску, но разрядка оказалась недолгой.

Перед тем как отправиться в гости, Роберта в спальне застегивала на груди серебристый топ; тут вошел Джордж и спросил:

– Ты в таком виде собираешься ехать?

– Да, как-то так. Сойдет?

– У тебя подмышки дряблые.

– Разве? Ну ладно, надену что-нибудь с рукавами.

В кабине пикапа, когда Роберте уже стало ясно, что идти на мировую он не желает, она позволяет себе вернуться мыслями к этой сцене. В его тоне было явное удовольствие. Удовольствие от выплеснутой гадливости. Ее стареющее тело внушает ему гадливость. Этого следовало ожидать. Роберта начинает что-то мурлыкать себе под нос, ощущая легкость, свободу и большое тактическое преимущество пострадавшей стороны, которой бросили хладнокровный вызов и непростительное оскорбление.

А если допустить, что он не видит за собой непростительного выпада, если допустить, что это она в его глазах не заслуживает прощения? Она всегда виновата; на нее, что ни день, валятся новые напасти. Раньше, едва заметив малейшие признаки увядания, Роберта начинала с ними бороться. Теперь все ее старания только приводят к новым бедам. Она лихорадочно втирает в морщинки крем – а на лице высыпают прыщи, как в подростковом возрасте. Сидит на диете, добиваясь осиной талии, а щеки и шея усыхают. Дряблые подмышки… какие есть упражнения против дряблости подмышек? Что же делать? Пришла расплата, а за что? За тщеславие. Нет, даже не так. За то, что в свое время ты была наделена приятной наружностью, которая говорила вместо тебя; за то, что твои волосы, плечи, бюст всегда производили впечатление. Застыть во времени невозможно, а как быть – непонятно; вот и открываешься для всяких унижений. Так размышляет Роберта, и жалость к себе – истолкованная ею в меру своего разумения – бьется и плещется горькой желчью у нее в душе.

Надо уехать, надо жить одной, надо переходить на длинные рукава.

Из увитого плющом зашторенного окна их окликает Валери:

– Заходите же, смелее. Мне только колготки надеть.

– Не надо! – дружно кричат ей Джордж и Роберта.

Можно подумать, они всю дорогу только и делали, что обменивались милыми нежностями.

– Не надо колготки! – вопят Анджела и Ева.

– Ну, ладно, если колготки вызывают такой протест, – откликается из окна Валери, – я могу даже платье не надевать. Возьму да и выйду как есть.

– Только не это! – кричит Джордж и, пошатываясь, закрывается складными креслами.

Но Валери, которая уже появилась на пороге, одета великолепно: на ней свободное платье-балахон, сине-зеленое с золотом. По части длинных платьев ей не приходится считаться с предрассудками Джорджа. Так или иначе, она у него вне подозрений: никому бы и в голову не пришло, что Валери напрашивается на комплименты и ухаживания. Это высоченная, совершенно плоская женщина с некрасивым вытянутым лицом, которое светится радушием, пониманием, юмором, умом и доброжелательностью. Волосы у нее густые, черные с сединой, вьющиеся. Этим летом она решительно обкорнала кудри, сделав короткую волнистую стрижку, которая открыла и длинную жилистую шею, и морщины на скулах, и большие приплюснутые уши.

– По-моему, я стала похожей на козу, – говорила она. – Люблю козочек. У них такие дивные глаза. Мне бы такие горизонтальные зрачки, как у них. Дико красиво!

Ее дети твердят, что она и без того сама дикость.

Дети Валери ждут в холле; туда же втискиваются Джордж, Роберта и Анджела с Евой; Роберта сетует, что у нее потек лед, а потому нужно как можно скорее засунуть этот пафосный шар в морозильник. Ближе всех к гостям оказывается двадцатипятилетняя Рут, едва ли не двухметрового роста, как две капли воды похожая на мать. Отказавшись от мысли стать актрисой, она склоняется к профессии педагога-дефектолога. В руках у нее охапка золотарника, хвоща и георгинов – цветы и сорняки вперемешку; все это она театральным жестом бросает на пол и раскрывает объятия «малиновой бомбе».

– Десерт, – любовно говорит она. – Объедение! Анджела, ты ослепительно хороша! И Ева тоже. Я знаю, кто у нас Ева. Ламмермурская невеста![28]

– Какая невеста? – Ева довольнехонька. – Чья невеста?

Анджела с готовностью – и даже с восторгом – принимает похвалу Рут, потому что Рут (наверное, единственная в мире) вызывает у нее восхищение.

На пороге гостиной стоит сын Валери, Дэвид, двадцати одного года от роду, студент-историк; он с терпеливой и сердечной улыбкой взирает на этот ажиотаж. Рослый, худощавый, темноволосый, смуглый, он похож на мать и сестру, но неспешен в движениях, говорит тихо, никогда не суетится. Заметно, что в этом семействе, не лишенном разнонаправленных подводных течений, экспансивные женщины испытывают некое ритуальное благоговение перед Дэвидом, словно так и ждут от него покровительственного жеста, хотя совершенно не нуждаются в покровительстве.

Когда с приветствиями покончено, Дэвид объявляет: «Это Кимберли» – и знакомит гостей, всех по очереди, с девушкой, возникшей у его локтя. Она вся аккуратненькая, правильная, в белой юбке и розовой блузке с короткими рукавами. В очках; без косметики; волосы короткие, прямые, чистые, приятного светло-каштанового цвета. Каждому она протягивает руку и сквозь очочки смотрит прямо в глаза. Держится абсолютно вежливо, даже скромно, но почему-то выглядит как официальное лицо на встрече с шумной заморской делегацией.

И Джорджа, и Роберту хозяйка дома знает давным-давно. Еще с тех пор, когда эти двое даже не были знакомы между собой. Валери с Джорджем работали в одной и той же средней школе в Торонто. Джордж отвечал за преподавание предметов художественного цикла, а Валери была школьным психологом. Знала она и жену Джорджа, издерганную, всегда элегантную женщину, которая погибла в авиакатастрофе над Флоридой. Когда это случилось, они с Джорджем уже жили врозь.

И конечно же, Валери знала Роберту, потому что муж Роберты, Эндрю, приходится Валери двоюродным братом. Эти двое (Валери и муж Роберты) никогда между собой не ладили; в разговорах с Робертой каждый называл другого «бревном». Эндрю твердил, что Валери – бревно бревном, настоящее пугало, абсолютно бесполое существо, а когда Роберта сообщила Валери, что уходит от Эндрю, та бросила: «И правильно. Такое бревно». Найдя понимание у кузины мужа, Роберта обрадовалась, как обрадовалась и тому, что ей не пришлось выдумывать никакие доводы; по всей видимости, Валери считала самым веским доводом как раз то, что кузен у нее – бревно. Но при этом Роберта готова была встать на защиту мужа и потребовать ответа: с чего это Валери взяла, что он – бревно? Роберта и сейчас готова встать на его защиту; с ее точки зрения, он испортил себе жизнь, когда на ней женился.

Расставшись с мужем и уехав из Галифакса, Роберта нашла приют в Торонто, у Валери. И у нее же познакомилась с Джорджем, который пригласил ее съездить к нему на ферму. Теперь Валери утверждает, что эта пара – ее творение, результат нечаянного сводничества.