Элис Манро – Давно хотела тебе сказать (страница 49)
В субботу мы всей компанией съездили в город: мама и сестренка с тетей Доди в ее машине, а меня посадили в машину к дяде Джеймсу, вместе с тетей Линой и всеми их отпрысками. Дети немедленно предъявили на меня свои права. Я была уже большая девочка, старше их всех, и они наперебой соперничали за мое внимание, как за военный трофей, толкаясь и перекрикивая друг дружку.
Автомобиль у дяди Джеймса был большой, старый, с квадратной крышей, как тети-Додин. По дороге домой всем стало жарко, пришлось опустить оконные стекла, и тут дядя Джеймс вдруг запел.
Голос у него был замечательный – печальный, задушевный. Как сейчас помню мелодию песни и самый звук дядиного голоса, разносившийся далеко в темноту. Но слова в памяти не удержались. Остались отдельные, не связанные между собой отрывки, хотя я много раз пробовала вспомнить всю песню – так она мне тогда понравилась. Кажется, вначале говорилось про какие-то горы, где бродит герой, потом шла жалоба – его за что-то посадили в тюрьму, а под конец перечислялись разные людские пристрастия: кому-то по нраву одно, кому-то другое… Самые последние строчки звучали решительно, но в то же время грустновато:
В машине, пока он пел, стояла тишина. Ребята перестали ерзать и получать подзатыльники, кое-кто успел задремать. Тетя Лина с грудным младенцем на коленях превратилась в безмолвный темный силуэт. Автомобиль несся вперед, подпрыгивая на рытвинах, и казалось, что дороге нет конца, что мы будем ехать и ехать в полной тьме, видя перед собой только зыбкую полосу света от фар. На дорогу внезапно выскочил кролик и тут же пустился наутек, но никто не крикнул, не свистнул ему вслед, никто не посмел прервать песню, нарушить ее нежную, унывную печаль:
В церковь мы приехали загодя, потому что хотели успеть зайти на кладбище. Церковь Святого Иоанна была недалеко от шоссе – белая, деревянная, а за ней церковный погост. Мы постояли у двух могильных плит; на одной сверху было написано «Мать», на другой «Отец», а ниже шли имена и даты жизни покойных маминых родителей. Две небольшие плоские плиты, наполовину скрытые травой, напоминали каменные плитки, которыми мостят улицы.
Мы с сестренкой пошли дальше и обнаружили памятники поинтереснее – траурные урны, фигуры в молитвенных позах, барельефы с изображением ангелов.
Вскоре к нам присоединились и мама с тетей Доди. Тетя Доди махнула рукой в сторону пышных надгробий:
– Кому нужны все эти финтифлюшки?
Сестренка, которая в то время училась читать, стала разбирать надписи на памятниках:
– А что значит
– Это латынь, – уважительно пояснила мама.
– Я знаю одно: люди хотят перещеголять друг друга, платят огромные деньги, а потом годами не могут с долгами развязаться. Многие еще участок под могилу не успели выкупить, а за сам памятник выплачивать вообще не начинали. Вот взгляни-ка на это чудо.
И она указала пальцем на огромный гранитный куб, серовато-синий, с белыми вкраплениями, как на эмалированной кастрюле. Он каким-то непостижимым образом держался на одном углу.
– Современный стиль, – рассеянно заметила мама.
– Вдова Дейва Маккола поставила. Утес, а не могильный камень. Кстати, ее предупредили: если срочно не рассчитается за землю, останки выкопают и выкинут прямо на шоссе.
– Разве это по-христиански? – возмутилась мама.
– Кое-кто христианского обращения не заслуживает, вот что я тебе скажу.
И тут я почувствовала, что у меня под платьем лопнула резинка от трусиков. Я еле успела подхватить их руками – на бедрах они бы не удержались, бедер у меня тогда практически не было.
– У тебя есть английская булавка? – сердито шепнула я маме.
– Зачем тебе английская булавка? – поинтересовалась мама – и не шепотом, а в полный голос, даже громче обычного. Увы, в подобных ситуациях мама вела себя на удивление бестактно.
Я молчала и только кидала на нее испуганные, умоляющие взгляды.
– У нее, наверно, резинка на трусах лопнула! – со смехом предположила тетя Доди.
– Действительно лопнула? – строго спросила мама, по-прежнему не понижая голоса.
– Да.
– Ну так сними их совсем!
– Только не здесь, – вмешалась тетя Доди. – Сбегай в уборную.
За церковью, как на задах сельской школы, стояли два деревянных домика известного назначения.
– Но тогда же на мне ничего не будет! – вознегодовала я. Как можно войти в церковь в нарядном платье из голубой тафты – и без трусиков?! Сесть на церковную скамью, прямо на прохладные доски, потом вставать, когда начнут петь гимны, садиться снова – и все это без трусов? Стыд-то какой!
Тем временем тетя Доди рылась у себя в сумочке.
– Я бы тебя выручила, одолжила булавку, да вот нету у меня ни одной. Давай беги быстренько, сними их от греха подальше, никто ничего не заметит. Хорошо хоть ветра сегодня нет.
Я упрямо стояла и не двигалась с места.
– Вообще-то булавка у меня есть, – сказала мама с сомнением в голосе. – Но она мне самой нужна. Я утром торопилась одеться, одна бретелька на комбинации оборвалась, я ее приколола булавкой. И как же я теперь отколю?
В то воскресенье на маме было платье из тонкой, почти прозрачной светло-серой материи в мелкий цветочек – цветочки на светлом фоне казались выпуклыми, как вышитые, – а под низ она надела комбинацию, тоже серенькую, чтобы платье не просвечивало. Шляпка на ней была бледно-розовая, украшенная искусственными розочками под цвет самой шляпки. Длинные перчатки были тоже розовые, а туфли белые, с открытыми носами. Весь этот праздничный убор мама привезла с собой из дома и, я думаю, долго и тщательно подбирала одно к другому, чтобы появиться в знакомой церкви при полном параде. Может быть, ей заранее виделось вот такое солнечное воскресное утро и слышался перезвон колоколов, которые в эту минуту звонили над нами. Должно быть, она все спланировала заблаговременно, представила, какое впечатление произведет: я сама теперь нередко планирую свой выход «в свет», прикидываю, что лучше надеть и как я буду выглядеть.
– Понимаешь, не могу я просто взять и отколоть булавку: комбинация вылезет из-под платья, неудобно.
– Народ уже заходит в церковь, – напомнила тетя Доди.
– Не упрямься, добеги до туалета, сними ты эти несчастные трусики. А нет, так иди посиди в машине, подожди, пока кончится служба.
Я повернулась и направилась к машине. Но не успела я пройти и полдороги до ворот, как мама меня окликнула и сделала знак идти за ней. Мы вместе закрылись в деревянной уборной, и там, не говоря ни слова, она просунула руку под ворот платья, отстегнула булавку и подала мне. Я была так поглощена своей бедой и так уверена в законности своих требований, что даже спасибо ей не сказала, а просто повернулась спиной и дрожащими руками сколола верхний край трусиков. Мама вышла наружу, я за ней, мы обогнули церковь и заспешили к главному входу. И все равно опоздали: люди уже успели зайти внутрь. Пришлось ждать, пока церковный хор в полном составе, в сопровождении священника, чинно проследует по проходу между рядами скамей.
Наконец певчие заняли свои места, священник повернулся к прихожанам, и тут мама решительно двинулась вперед, к тому месту, где сидели тетя Доди и моя сестренка. Торопясь следом за мамой, я заметила, что серая комбинашка с одного боку торчит из-под платья на добрых полдюйма. Это и правда выглядело неряшливо.
После службы мама встала и повернулась ко всем. Завязался оживленный разговор. Люди спрашивали, как зовут меня и сестренку, спорили, кто из нас больше похож на маму; один дяденька заметил: «А вот эта девчушка в свою бабку пошла!» Спрашивали, сколько лет мне, сколько сестре, в каком я классе учусь, скоро ли в школу младшей. Когда этот вопрос задали ей самой, она под общий смех заявила: «Я в школу ходить не буду!» (Ее слова вообще часто принимали за шутку, хотя она вовсе не думала шутить, а просто не по возрасту самоуверенно высказывалась на разные темы, не всегда понимая, о чем речь. И сейчас она всерьез считала, что ходить в школу ей не придется: ближайшую к нам начальную школу недавно снесли, и мы еще не успели объяснить сестренке, что она будет ездить на автобусе в другую.)
Раза два-три незнакомые обращались ко мне: «Угадай-ка, кто меня учил, когда я сам в школу ходил? Твоя мама!»
– Лично меня она мало чему смогла научить, – признался какой-то потный дядька, с которым маме явно не хотелось здороваться за руку, – но одно скажу: такой красивой учителки у меня в жизни не было!
– Ну как? Заметна была комбинация?
– Нет, конечно. Тебя же спинка скамейки заслоняла.
– А раньше? Когда я по проходу шла?
– Никто ничего не заметил, успокойся. Все стояли лицом к алтарю и пели.
– Все-таки кто-то мог…
– Да брось ты. Меня другое удивило: почему Аллен Дюран не подошел, не поздоровался хотя бы?
– А он там был?
– Ты что, не видела? Сидел на семейной скамейке Вестов, прямо под новым витражом, они его подарили церкви в память о жениных родителях.
– Нет, не видела. И жена с ним была?
– А как же! Ее-то трудно было не заметить. Разодета в пух и прах. Вся в голубом, а шляпа что у телеги колесо. Кстати, и ты сегодня здорово прифрантилась – любой дашь сто очков вперед!