Элис Макдермот – Девятый час (страница 24)

Энни нисколько не сомневалась в истинности рассказанного. Сестра Жанна не смогла бы солгать. Но сама Энни была склонна соотносить подобные чудеса с рациональным миром. Сестра Сен-Савуар умерла в июле. Окна, конечно же, были открыты, а если и не были, то сестра Жанна, державшаяся за старые суеверия, распахнула их, едва старая монахиня скончалась. И конечно же, где-то поблизости цвели розы. Энни думалось, что сама сестра Сен-Савуар, пренебрегавшая любыми суевериями, сказала бы то же самое.

Глядя на окно комнаты (интересно, чья она теперь?), Энни сказала:

– Ты пришла сказать, что я должна отпустить Салли.

– Пусть попытается, – откликнулась сестра Жанна.

– Можно подумать, я как-то могу ее остановить.

Рассмеявшись, монахиня подняла их сплетенные руки к губам (губы у нее были теплые и сухие), поцеловала костяшки пальцев Энни и опустила все еще сплетенные руки себе на колени. Она подняла глаза и чуть повернула голову, чтобы проникавшие через плющ лучи могли добраться до ее лица.

– Я собиралась вступить в миссионерский орден, – сказала она, – но когда мое послушничество завершилось, Бог попросил меня пойти к бедным, чтобы за ними ухаживать. Мой исповедник предложил орден Французских малых сестер, но записал мне не тот адрес. – Она рассмеялась. – У него было так много дел – я про святого отца, – и я его не виню. Вот так я и явилась сюда. Когда до меня дошло, какую ошибку я совершила, сестра Сен-Савуар сказала: «Божья воля». И я осталась там, куда Он меня привел.

– Но не в Чикаго же, – откликнулась Энни.

– По мне, это было как на Луну, – возразила сестра Жанна. – Я никогда раньше не бывала в Бруклине. Я выросла в Бронксе.

Энни взглянула на монахиню. Так много о своей жизни в миру Жанна еще никогда не рассказывала. Это не Иллюмината с утомительными байками из ее детства. Энни задумалась: а где они теперь, где члены ее семьи из Бронкса? Уж конечно, были мать и отец, возможно, братья и сестры… Они все мертвы или просто о них никогда не говорят? И есть ли разница? Энни окинула взглядом щуплую фигурку сестры Жанны: узкие колени, детские черные ботинки аккуратно зашнурованы и едва-едва достают до реденькой травы под ногами. Она спросила себя: что убедило эту девочку затвориться в одинокой жизни, полной тяжкого труда, что заставило ее поверить, что она способна на столь долгую жертву, – она же такая крошечная, такая мягкая и нежная, никакого опыта или подготовки, никакого представления о том, что найдет в этой части мира, не говоря о том, что ее ждало в скрытых от посторонних глаз комнатенках самых отчаявшихся обитателей огромного города. Что подтолкнуло ее считать, будто она способна вынести такую жизнь?

– Что твоя мать думала о твоем призвании? – спросила Энни.

Сестра Жанна помешкала, потом осторожно ответила:

– Уверена, она была счастлива на небесах. – Она снова аккуратно промокнула подбородок и губы.

– Если Салли уедет в Чикаго, это разобьет мне сердце, – просто сказала Энни.

Рожки белого чепца сестры Жанны обратились к зданию монастыря. В садик слабо доносились дребезжание и крики с улицы. Упал мусорный бак. Лязгнули шестерни. В установившейся тишине сестра произнесла:

– Я видела его. Когда Салли была маленькой. Вон там. – Она кивком указала на окна монастыря, расцвеченные голубыми и белыми отблесками неба и летних облаков. – Я про Джима. В коричневом костюме. Он выглядел как обычно. Был материальным, плотным, как камень.

Энни кивнула. Сестра Жанна не способна была солгать.

– Это правда был Джим?

– Да, – прозвучал исполненный сожаления ответ.

– Ты никогда не видела его живым, – напомнила Энни.

Жанна покачала головой:

– Не видела.

– Но ты его узнала.

– Да, – шепнула монахиня. – Бедняга. – Затем она резко втянула сквозь зубы воздух, точно реагируя на внезапную боль в боку. – Есть ли худшее страдание для души? – продолжала она. – Навсегда застрять в ловушке смертного тела. Никакого облегчения.

Последовал новый всплеск уличного шума, и сестра Жанна, не отпуская руку Энни, перевернула ее ладонью вверх. Склонив голову, мягко провела по ней пальцем и заговорила осторожно, как ребенок, приводящий хлипкие доводы:

– Я вот что хотела тебе сказать. Есть ведь искупление, понимаешь. Есть прощение. Через его дитя. Через ее призвание. Есть прощение греху.

Энни подняла глаза, чтобы поверх склоненной головы подруги посмотреть на вьющийся по навесу плющ. На мгновение перед глазами у нее возник Джим в ловушке сплетенных теней. Мелькнул его белый лоб, темные брови, мимолетная улыбка.

За несколько дней до смерти он потерял зуб… Как давно она об этом не вспоминала? У него всегда были проблемы с зубами.

Может ли быть горше мука для человека, чей грех – самоубийство, чем оказаться навечно запертым в теле, от которого он стремился избавиться?

Солнечные лучи скользили по листьям. Энни почувствовала, как они касаются ее макушки, шеи. Ее светлой кожи под расстегнутой блузкой. Джим тоже прижимался теплой щекой к ее груди, даже в последнюю ночь своей жизни. Салли уже была в ней, размером не больше сердца.

Энни высвободила ладонь из руки сестры Жанны и выпрямила спину, глядя в дальний угол двора.

– Ты пытаешься сказать… – Она умолкла.

Лицо сестры Жанны выражало внимание, но было усталым. И полным нежности. Они так давно дружили.

– Ты пытаешься сказать, что я недостаточно страдала. – Энни снова умолкла.

Новые бисеринки пота выступили на верхней губе сестры Жанны. Капля, размером и формой похожая на слезу, собралась на виске, скатилась по щеке.

– Восемнадцать лет, – продолжала Энни. – Ты считаешь, что эти восемнадцать лет не принесли мне достаточно страданий. Достаточно одиночества. Ты думаешь, я должна потерять еще и дочь. Собственную дочь. Чтобы Бог смог его простить.

Лишь один узкий луч, пробравшись сквозь черные листья плюща, упал на белый чепец сестры Жанны. Под его крыльями, в его тенях и свете она улыбалась: лицо осунувшееся, глаза запавшие, в тонких волосках на верхней губе сверкает пот. Так она могла бы улыбаться непослушному ребенку – за выговором последует полное любви прощение. Она снова потянулась за рукой Энни, взяла ее в свои ладони.

– О нет, – сказала она. – Не Джима простить. Я не о Джиме. Он, бедняга, потерянная душа. – Она помедлила. – Я никогда не увидела бы его здесь, если бы для него была какая-то надежда попасть на небеса. – И она покачала головой, смиряясь с фактом, но не без жалости. – Я хочу сказать, это ты можешь получить прощение, понимаешь? – И она прикусила губу, словно желая подавить смешок, скрыть собственное удивление и радость от такого счастливого поворота событий. – Я твой грех имела в виду. Твою душу.

Впервые на памяти Энни сестра Жанна рассказала о том, как она проводит свои послеполуденные часы.

В ночь

В конце сентября Салли отправилась с матерью и сестрой Жанной на Пенсильванский вокзал. Ночной поезд. Денег на купейный вагон у матери не было, поэтому Салли предстояло ехать в общем, но она была молода, как не уставали напоминать ей сестры. С ней все должно быть в порядке.

Ее почти новый чемодан примостился в сетке над головой. Чемодан был подержанный, но довольно милый: лакированный бежевый ротанг с кожаной отделкой цвета карамели, а золотистые застежки бесплатно починил сапожник, обслуживавший монастырь. В чемодане лежало только то, что попросили привезти сестры из материнской обители: шесть пар чулок, шесть пар трусов, три муслиновые ночные рубашки без отделки, четыре комбинации, шерстяные перчатки и черные ботинки.

В кошельке Салли было пять долларов, еще пятьдесят она приколола к подкладке сумочки, их предстояло по приезде в Чикаго передать сестрам.

Она заняла место у окна. Выглянув наружу, Салли увидела, что мать стоит на платформе, под руку с сестрой Жанной. Они опирались друг на друга, хотя сестра Жанна доставала матери только до плеча. Мать хорошо смотрелась в шляпке и сером выходном костюме. Салли еще ощущала непривычные запахи пудры и губной помады, которыми мать пользовалась, только когда ездила на Манхэттен. Эти две женщины словно сошли с киноэкрана – мать и сестра Жанна выглядели поразительно изысканными и чистыми. Салли помахала и послала воздушный поцелуй, а мать прикоснулась рукой в перчатке к сердцу, потом подняла ладонью вверх, словно отпускала в полет птицу.

Салли осмотрела вагон, почувствовала энергию молчавших локомотивов, готовых сдвинуть состав с места. Люди устраивались поудобнее. Она сделала то же самое.

Подоконник был не грязный, как в вагонах подземки. Обивка – мягкая. Все было просто чудесно. Мать упаковала ей сэндвичи на ужин и булочки на завтрак. А еще грушу и шоколадный батончик. Сестры сказали Салли, что если она дождется конца обеденного часа, то сможет пойти в вагон-ресторан и спокойно, без толчеи и спешки выпить чашечку чая. С собой у нее было три книги: молитвенник, «История души» святой Терезы и роман, который подарили ей на прощание близняшки Тирни. Она снова выглянула из окна. Мать и сестра Жанна все еще стояли на платформе. Паровоз протяжно вздохнул, послышались крики вагоновожатых. Поезд тронулся, и это движение взволновало Салли. «Прощайте! Прощайте!» – беззвучно крикнула она, точно произнося молитву. Она не опускала руку в перчатке с оконного стекла, пока обе женщины не исчезли из виду.