Элис Макдермот – Девятый час (страница 23)

Священник тоже был крупным, возможно, даже выше Чарли. Его фигура словно целиком заполнила собой арку: широкая грудь, большая голова, густые темные волосы, а покрытое черной сутаной брюхо как бы вплыло впереди него в комнату. Выглядел он так, будто только что побрился. Светлая кожа на подбородке раскраснелась, кое-где проступила кровь. Здороваясь, он назвал сестру Люси по имени и символически улыбнулся Салли. Девушка разглядела тонкие темные волоски на тыльной стороне его рук. Глаза священника казались очень маленькими для такого большого лица.

– На два слова. – Сестра Люси указала на коридорчик, из которого вышел хозяин дома.

Священник сделал приглашающий жест, и сестра Люси прошла всего несколько шагов, а потом повернулась посмотреть прямо ему в лицо. Салли увидела, как он наклонился, чтобы приложить ухо к чепцу сестры. Увидела, что он оглянулся на нее через плечо, слушая монахиню. Возможно, даже подмигнул. Салли отвела взгляд. Эта таинственность казалась глупой, ведь Салли сама видела связанных девочек и рубцы от ремня у них на коже.

Она услышала, как сестра Люси произносит имя парня – Чарли. И слова: «Со связанными запястьями».

Салли поймала себя на том, что не может вообразить это: чтобы настолько красивый парень (как любовно он назвал свою сестру – Пищалка!) размахивал ремнем наподобие Саймона Легри[13]. Может, ничего подобного вообще не было, может, тут какое-то недоразумение? Может, девочки действительно очень плохо себя вели?

Свистящее бормотание монахини в большое ухо священника сменилось чеканными фразами.

– Сегодня, святой отец, – настаивала она. – Не хотелось бы, чтобы подобное повторилось. Их мать вернется не раньше воскресенья.

– Хорошо, сестра, – сказал священник. Взяв монахиню под локоток, он повел ее к двери. – Я сегодня вечером туда схожу. Вселю в него страх Божий. Как только пообедаю.

– Благодарю вас, святой отец, – откликнулась сестра Люси, но Салли поняла, что она не успокоилась.

Пока они шли назад к трамвайной остановке, постепенно спускались сумерки. Хотя еще не стемнело, у ног прохожих («Добрый вечер, сестры»), на брусчатке мостовых, на серебристых трамвайных рельсах, у обочин и в проулках сгущались тени, эти предвестники ночи.

– Дурной, жестокий мальчишка! – повторяла, тряся рукавами, сестра Люси, пока они ждали трамвай. – Ни стыда, ни совести. Наглец!

Казалось, она все еще дрожит, и, стоя бок о бок с ней, Салли вдруг сообразила, что они почти одного роста. Сколько Салли знала сестру Люси, та всегда держала спину прямо, точно аршин проглотила, а сейчас вдруг стало ясно, что она съеживается, горбится.

Позднее, вспоминая об этом, наша мать сказала:

– После того дня я уже не так боялась сестру Люси.

– Будь я мужчиной, – снова и снова бормотала сестра Люси, – стерла бы у него с лица эту улыбочку! – И добавила, оглядываясь, когда они садились в трамвай: – А ты просто стояла там и ела его глазами! Помощи от тебя никакой!

В конце недели (тем утром мать позволила Салли подольше полежать в постели) сестра Люси спустилась до половины лестницы в подвал, помешкала, когда сестра Иллюмината и Энни разом подняли на нее глаза.

– Если окажется, что у нее к этому призвание, – рявкнула сестра Люси, – я свой плат съем!

Встряхнув черными рукавами, монахиня потерла поясницу. На локте у нее висела плетеная корзинка. Сегодня был ее черед собирать подаяние. Обязанность, которую она втайне презирала.

– Я люблю ее как дочь, – не меняя сурового тона, продолжала сестра Люси, словно и любовь была чем-то вроде неприятной обязанности. – Замужество, возможно, ее успокоит. Но не монастырь.

Энни улыбнулась, но, повернувшись к сестре Иллюминате, увидела, что та сгорбилась над глажкой.

– А вы что скажете, сестра? – спросила Энни, когда сестра Люси поднялась на безопасное расстояние.

Сестра Иллюмината тряхнула головой, повозила утюгом по доске.

– Скажу: дайте Богу то, что Он просит.

Компенсация

Сестра Жанна нашла Энни во дворике, где вывешивали сушиться белье. Она жестом предложила ей сесть, и та, закрепив прищепкой последнюю наволочку, присоединилась к ней на кованой скамье, примостившейся в этом уголке двора еще с тех времен, когда монастырь был особняком богатого человека, фешенебельным и новым. Ходила легенда, что дом был завещан Малым сестрам бедняков в Чикаго пятьдесят лет назад, когда его владелец потерял семейное состояние из-за выпивки и разврата. Согласно преданию, этот человек умер на руках у малых сестер и на смертном одре попросил, чтобы они взяли его дом в Бруклине как возмещение за его грехи. Когда Энни об этом спросила, сестра Иллюмината от легенды отмахнулась и сказала, что дом был даром хорошего человека, который только хотел помочь бедным.

Скамья стояла под узким навесом, сейчас обвитым ползучей жимолостью и плющом и украшенным маленькой статуей святого Франциска. Складки одежд святого окрасились зеленью ржавчины, плющ оплел животное у его ног. Мотив черных листьев повторялся в узоре на спинке скамьи, которая тоже была тронута голубовато-зеленым. Энни сделала мысленную заметку – опустить плат Жанны перед тем, как они снова войдут в здание.

Тень навеса почти не приносила облегчения от зноя. Энни смотрела, как монахиня, достав носовой платок, вытирает пот с висков и над верхней губой. То, что монахини способны носить свои облачения в жаркие дни, особенно накрахмаленные нагрудники, закрывавшие подбородок и горло, переполняло Энни восхищением и некоторой гордостью, что они с Иллюминатой сумели сделать так, чтобы нагрудники приятно пахли – во всяком случае, в первые часы утренней духоты.

Выйдя во двор с постиранным бельем, свою собственную блузку Энни расстегнула на три пуговицы ниже, чем требовали приличия. Держа прищепки во рту, она мельком взглянула в вырез на свою грудь, когда вешала на веревку летние облачения монахинь. Без иронии или стыда она вспомнила, как приятно было прикосновение к ее коже его щеки.

Бедная сестра Жанна выглядела усталой. На лице у нее залегли морщинки, глаза запали. Она много дней работала вне стен монастыря и сейчас рассказывала о своих успехах: ослепшую вдову переселили в дом призрения Французских малых сестер, молодая мать с послеродовым маститом поправилась, ее младенец снова благоденствует. Платьица для первого причастия, которые Энни отбелила и заштопала, с большой радостью встретили в итальянской семье, где было семь дочерей – четыре собственных плюс три осиротевших кузины, – хотя одна из девочек решительно вознамерилась надеть к нему красные туфли. Сестра Жанна с сестрой Агатой дежурили у постели мистера Бэннистера, старого ветерана, старого холостяка, пока он не испустил дух, на что ушло четыре долгих дня. Но он умер не в одиночестве.

Энни, со своей стороны, рассказала, как познакомилась с новой президентшей комитета вспоможения, более милой и более молодой, чем миссис Макшейн. Та хотела собрать деньги, устроив не обычную вечеринку с бриджем, а обед с танцами в прекрасном отеле в центре города. Обе они поджали губы и приподняли брови – давнее молчаливое союзничество против дам из общества, которые творят столько добра. «Пустые вертихвостки», – говорили их гримаски.

Энни знала, что за спиной дамы называют ее «та бедная вдова», а в лицо ей они говорили: «Энни, дорогая».

– У тебя хотя бы полдня выдались свободные? – спросила сестра Жанна.

Энни кивнула.

– Ты же меня знаешь. Выбегаю глотнуть свежего воздуха, когда могу, – сказала она, процитировав сестру Люси.

Сестра Жанна кивнула. Молчаливая снисходительность к сестре Люси была их тайной с самых первых дней дружбы.

Они сидели в тени узкого навеса, а яркий солнечный свет неспешно скользил по белым рубахам на веревке. Над двором нависала черная громада монастыря, в каждом окне отражалось небо. Белые руки сестры Жанны покоились у нее на коленях. Энни видела следы собственных трудов на потертом рукаве ее одеяния: мелкие аккуратные черные стежки. У обеих женщин были золотые обручальные кольца. Энни ласково похлопала сестру по руке. Своего рода чудо, что она такая знакомая и гладкая, невзирая на годы тяжелой работы.

Они дружили так долго…

Энни кивком указала на дом.

– В какой комнате жила Сен-Савуар? – спросила она, и сестра Жанна с улыбкой подняла взгляд.

– На первом этаже. Вон в той, угловой.

Энни помнила, что ей это уже говорили.

– Когда она умерла, – негромко, с обычным своим детским изумлением продолжала сестра Жанна, – повеяло невероятной сладостью. Словно от роз. Я знаю, что уже тебе рассказывала.

Энни снова кивнула. В день, когда умерла сестра Сен-Савуар, ей скоро предстояло рожать. Был такой же жаркий, как сегодня, день. Утром сестра Жанна, как обычно, пришла в квартиру Энни со свежим молоком, чистыми простынями и спиртовой растиркой, чтобы как-то снять тяготы зноя. Не было никаких слез – они вдвоем только смеялись, пока маленькая монахиня обтирала раздутые лодыжки Энни холодной водой, и вдвоем думали о сестре Сен-Савуар на небесах: властная и гордая, вся ее боль позади.

Именно сестра Жанна предложила Энни дать ребенку при крещении имя старой монахини, чтобы у младенца была грозная покровительница.

С расширившимися глазами сестра Жанна описывала тем утром для Энни последний вздох монахини, его умиротворенность и то, как потом аромат святости залил притихшую комнату. Красота небес была в том аромате, сказала сестра Жанна. Слабый отблеск… того, что обещано. Столько небесной красоты, произнесла исполненная восторга сестра Жанна, сколько мы способны снести на земле.