Элис Кова – Проклятая драконом (страница 49)

— Не понимаю, о чем ты. — Она выпрямляется, и в следующее мгновение — один взмах ресниц — золото на месте.

Я пытаюсь осмыслить увиденное. — Что…

Бросив на меня прощальный взгляд — столь презрительный, что он мог бы иссушить плоды на лозе, — она произносит: — Покажи нам, из чего ты сделана на самом деле. Если тебе суждено спасти этот мир — спасай. Она уходит, оставив ворота запертыми.

— Нет… Не оставляй меня здесь! — Я просовываю руки сквозь прутья, но она уже скрылась. Пальцы нащупывают пустую замочную скважину; из груди вырывается крик.

Бурление и рокот за спиной продолжаются, призывая меня вернуться. Я хватаюсь за решетку, пытаясь подняться, но усилие почти лишает меня чувств. Кажется, Эфир попробовал меня на вкус и теперь требует добавки. Тенетца магии обвивают мое тело, точно вьюн, утягивая обратно к источнику.

Я вцепляюсь в прутья еще крепче.

С глубоким вздохом, превозмогая стон, я заставляю себя встать на ноги.

И ровно в этот миг Источник взрывается.

Глава 44

Сила взрыва впечатывает меня в ворота. Эфиросвет буквально избивает моё тело. На миг весь мир затапливает золотом. Я не вижу и не чувствую ничего больше.

Где-то вдалеке снова раздаются крики. Неужели взрыв Источника задел остальных? Нет. Это всё в моей голове. Я зажимаю уши руками, и крики превращаются в драконий рев. Сотни глоток вопят в унисон. Само основание Вингуарда содрогается, вторя грохоту моих костей.

Сердце останавливается совсем.

Я пытаюсь сделать резкий вдох, но легкие не наполняются воздухом. Там лишь бесконечная магия. Я тону в самой первозданной сути жизни.

Воздух полностью вытеснен Эфиросветом, и моё тело не справляется. Колени подкашиваются, и я оседаю, сползая по прутьям за спиной.

Золото превращается в пламя. Я горю, изнутри и снаружи. Оранжево-белый огонь пляшет на моей плоти. Я чувствую, как пламя путается в волосах, словно чьи-то пальцы перебирают их, проходясь по темным кудрям. Бесконечная агония захлестывает меня волна за волной — чистая магия.

И затем, словно почуяв, что я не выдержу больше ни секунды, огонь гаснет.

Я заваливаюсь на бок, и скудное содержимое моего желудка извергается наружу. Красные брызги на раскаленном камне мгновенно превращаются в пар. Кровь? В панике я вытираю рот тыльной стороной ладони. Багровая полоса исчезает с кожи, выжженная Эфиросветом.

Неужели это всё? Я выживала так долго, чтобы сдохнуть вот так?

Держаться прямо становится невыносимо трудно. В любую секунду тело сдастся. Ради чего я боролась и выживала?

По дорожке раздаются торопливые шаги. Я с трудом поворачиваю голову, пытаясь разглядеть что-то сквозь закрытые железные ворота.

— Лукан? — Я моргаю, уверенная, что разум играет со мной в злые шутки.

Полные тревоги глаза встречаются с моими. Лукан подбегает и всем телом врезается в ворота, сотрясая их. Эфиросвет, кажется, никак на него не влияет, что подтверждает мою теорию: безопасность — там, по ту сторону.

— Что ты делаешь? — хриплю я. — Как…

— Держись. — Вспышка сигила артифактора, небрежно набросанного на руке грязью, и замок разлетается. Никогда еще ни один звук не казался мне прекраснее, чем хруст этого ломающегося металла.

— Лукан, не надо… — Я вижу, что он собирается сделать, еще до того, как он делает шаг, но его уже не остановить. Он распахивает ворота, и его едва не сносит мощным потоком Эфира.

Стиснув зубы, напрягая каждую мышцу, с такой явной болью в глазах, что это почти добивает работу, начатую Источником, и разрывает меня надвое, он тянется ко мне и рывком поднимает. Обхватив меня за плечи, он втаскивает меня наружу и захлопывает ворота у нас за спиной; мы оба валимся на стену.

Облегчение наступает мгновенно.

Воздух — не Эфиросвет — наполняет мои легкие. Кожа и мышцы снова плотно облегают кости. Голова медленно перестает кружиться, но теперь в ней пульсирует самая раскалывающая мигрень, которую я когда-либо знала. Перед глазами всё еще плывут золотые пятна, даже когда я зажмуриваюсь.

Кости мелко подрагивают. Хотя мне не холодно. Я наконец медленно приоткрываю глаза и встречаюсь взглядом с Луканом.

Карий цвет его глаз словно сияет ярче, золотистые искорки в них светятся в отблесках Источника. Или, возможно, это просто искры в моем зрении.

Он привалился спиной к стене, что должно быть неудобно, учитывая, что на нем по-прежнему нет ничего, кроме нижнего белья — и сейчас это единственное, на чем я могу сосредоточиться.

Столько открытой кожи.

Лицом к лицу, я всем телом прижата к нему. Его ноги — по обе стороны от меня. Пальцы Лукана впиваются в мою спину и бедро, удерживая на весу. Наши глаза сцеплены, и больше ничего не существует. Боль испаряется, словно я растворяюсь в нем.

— Как ты здесь оказался? — мой голос звучит как жалкое карканье.

— Я волновался.

— Волновался, но… — Я пытаюсь отстраниться, упираясь ладонями в широкую, твердую грудь. Драконьи бездны, этот мужчина вытесан из камня, точно одна из тех статуй Рыцарей Милосердия, что высятся над Главной часовней. Я делаю шаг назад, разрывая контакт, и дрожь тут же возвращается, еще сильнее, чем прежде.

— Не двигайся. — Руки Лукана смыкаются на мне крепче, снова притягивая к себе. Одна ладонь ложится между лопаток. Другая — на поясницу. Он держит меня так плотно, что почти не остается места для вдоха. Мир вращается. — Дай себе время, — говорит он.

— Но…

— Я помогаю тебе. — Он заправляет прядь волос мне за ухо, его рука задерживается на секунду дольше нужного, костяшки пальцев задевают мою щеку.

И тут я понимаю: искорки света — это не просто марево Источника или отголоски того, что я пережила. Они настоящие, они здесь и сейчас. Эфиросвет течет между нами так же, как в доме капитула.

— Вот так, — шепчет он. Его рука всё еще рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло. — Позволь мне вести тебя, Изола.

Кончики пальцев едва касаются моей щеки, хотя на этот раз он явно не убирает волосы. У него нет никакой причины меня касаться. Но он касается. Взгляд Лукана опускается к моим губам, и пальцы тут же следуют за взглядом. Большой палец медленно проводит по моей нижней губе, и у меня перехватывает дыхание. Он усиливает хватку на пояснице, будто ему нужно быть еще ближе.

Между нами нет свободного места. Я чувствую всё. Каждый пласт мышц, каждый изгиб и ложбинку. Я чувствую его сквозь тонкую ткань моего нижнего белья, и кожа начинает ныть.

Что я почувствую, если его большой палец опустится ниже? К шее? Еще ниже?

Жар, который начался как нечто привычное и уютное, теперь превращается в пожар, заливающий грудь и лицо.

— Лукан, — хриплю я. Похоже, это единственное, что я помню — его имя. Все остальные мысли исчезли. Только он. Бесконечно великолепный он.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет он. Он так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. Так близко, что я могла бы поцеловать его, если бы захотела.

И я хочу.

Это осознание почему-то пугает сильнее, чем встреча с драконом.

— Ужасно. — И в то же время чудесно. Как всё это может быть таким запутанным? Моё тело только что разорвали на куски и собрали заново. Но пока его руки на мне, мне кажется, я способна на что угодно.

Он кивает. — С помощью исцеляющего сигила я могу сделать лишь малую часть.

— Тебе нужно уходить, пока тебя не поймали.

— Я тебя не оставлю. — Его руки сжимаются еще сильнее, если это вообще возможно, словно в подтверждение слов.

— Если тебя здесь найдут, у тебя будут неприятности.

— Значит, будут.

— Лукан… — Я ищу в его лице хоть тень сомнения. Он готов оставаться здесь со мной, пока я не приду в себя, что бы ни случилось.

— Я не оставлю тебя, Изола. — Он снова проводит костяшками по моей щеке, и всё моё тело вспыхивает. Свет вокруг нас кажется еще ярче.

— Потому что я спасла тебе жизнь, — шепчу я сорвавшимся голосом.

— Потому что ты — это ты, — поправляет он, не вдаваясь в объяснения.

Дыхание спирает, а тело каменеет: до нас доносятся торопливые, неровные шаги. Я отстраняюсь от него, и в тот же миг — как только я покидаю его эфирную ауру — мне мгновенно становится хуже. Всё обрушивается на меня разом. Суставы ноют. Кожа болит. Глаза горят так, будто в них плеснули кислотой.

— Изола…

— Мне нужно, чтобы ты сделал мне одолжение, Лукан. — Со стоном мне удается сделать еще шаг назад. Меня снова подташнивает. Симптомы хуже, чем когда-либо, и я знаю только одну вещь, способную унять эту агонию: мамины настойки.

— Что? — Он отрывается от стены, в глазах полыхает тревога. Наверное, я выгляжу так же паршиво, как и чувствую себя.

— Солги ради меня.

Лукан не успевает спросить, что я имею в виду. Викарий вырастает у подножия лестницы; его глаза расширяются от удивления, а затем брови сурово сдвигаются в гневе. Он еще не сорвался, пока нет, но мне нужно разыграть эту карту осторожно.