Элис Кларк – Вдохновленная Хаосом (страница 7)

– Итак, сегодня, в честь возвращения, я решил, что не хочу грузить ваши умы унылой информацией, поэтому предлагаю просто порассуждать. – Уильям закатал рукава рубашки и прислонился бедром к столу, прежде чем продолжил, поймав заинтересованные взгляды: – Все мы знаем миф про Ариадну и Тесея. Он не единожды вдохновлял творцов, которые оставили после себя выдающиеся произведения искусства, посвященные образам из мифа. На одной из дискуссий в Нью-Йорке у нас со студентами завязалась интересная беседа: что же все-таки олицетворяет собой эта история?

Профессор окинул взглядом аудиторию, вновь слегка задержавшись на мне.

– Ну же, смелее. Давайте. Начнем с простого: кто главное действующее лицо?

– Ариадна? – раздался голос с первого ряда.

– Допустим, – кивнул Уильям, сложив руки на груди. – Развивайте мысль. Сегодня баллы снимать не буду. Представьте, что мы просто ведем дружескую дискуссию.

– Да что тут дискутировать? – нахально фыркнул Оливер, капитан университетской футбольной команды, сидящий прямо позади меня. – Очередной сопливый миф о всемогущей любви.

Профессор Рид ухмыльнулся.

– Боюсь, сама Ариадна с вами не согласилась бы. Да, они сбежали с Крита, но Тесей оставил ее. Напомню, что Ариадна стала женой Диониса. Оказалась вдали от любимого. – Я старательно пыталась вспомнить детали мифа, пока Уильям продолжал: – Еще варианты? О чем нам могла бы поведать их судьба?

– Без нити Ариадны, Тесей бы никогда не нашел обратного пути из лабиринта. Яркий пример, что без нас вы, мужчины, как без рук.

Смех бушующей волной пронесся по аудитории.

– Разумеется, мисс Перкинс, – даже Уильям позволил себе легкий смешок. – Весьма занятное наблюдение. И, знаете, оно перекликается с тем, как многие авторы и мыслители видели в Ариадне олицетворение самоотверженной любви. Хотя, к примеру, Фридрих Ницше в своем стихотворении «Жалоба Ариадны» делал акцент на ее чувствах и предательстве. Он считал этот миф образным ударом по женскому сердцу. А еще Ницше был первым, кто наделил образ Ариадны не только положительными качествами. В его строчках она вспыльчива и стремится как можно больнее уколоть Тесея за его выбор.

– Ну еще бы, – не сдержавшись, фыркнула я.

– Вам есть что добавить, мисс Деймос? – тут же воспользовался моментом Уильям, обратив внимание на мой комментарий, полный презрения.

Я смело встретила его взгляд, вздернув бровь.

– Тесей оказался лживым предателем, – я с силой сжала ручку. – Чем бы ни обернулся гнев Ариадны, он вполне оправдан.

Профессор Рид не сводил с меня изучающего взгляда, будто пытаясь пробраться в голову. Я поерзала на месте, надеясь усмирить внутреннюю злость, но она вспыхнула с новой силой, когда с губ Уильяма слетели следующие слова:

– Однако самые романтичные представители искусства не раз фантазировали на тему их воссоединения, – в его глазах заискрилось нечто такое, чему я не смогла найти объяснения. Мольба? Отчаянное желание? Или… вызов? – Не раз задавались вопросом: чем бы закончилась их история, если бы Тесей развернул корабль и вернулся к Ариадне.

– К чему пустые догадки? Предавший однажды, предаст и второй раз, – твердо заявила я, не смея разорвать наш зрительный контакт и даже не моргая. На миг показалось, что мы в аудитории одни. И разговор ведется уже вовсе не о мифических героях…

– Хотите сказать, мисс Деймос, – продолжил Уильям, слегка понизив тон, – окажись вы на месте Ариадны, не приняли бы возлюбленного обратно?

Все тело зудело от потребности прямо сейчас сорваться с места и покинуть чертово помещение. Сбежать подальше от абсурдной беседы, подальше от внезапно свалившегося на голову Уильяма, подальше от себя и тех эмоций, что я не желала сейчас испытывать. Меня устраивала пустота, я не хотела вновь ощущать себя израненным зверем…

Но вместо того, чтобы трусливо сбежать, поджав хвост, я слегка наклонилась и ухмыльнулась, прежде чем ответить:

– Почему же? Я бы приняла его с распростертыми объятиями, – заметив, как слегка потеплел взгляд Уильяма, я тут же добавила, едва удержавшись от того, чтобы скривить губы в злобном оскале: – Чтобы первой же ночью собственноручно перерезать ему глотку.

Сбоку раздались смешки, кто-то удивленно ахнул, а пара парней позади присвистнули. Лицо Уильяма помрачнело, утратив былую невозмутимость. Хотя он быстро взял себя в руки и, прокашлявшись, наконец отвернулся от меня.

– Что лишний раз подтверждает, насколько же иными стали современные взгляды. Впрочем, мы несколько отклонились от курса беседы. – Уильям снова пристально посмотрел на студентов, на этот раз старательно избегая меня. – Самое интересно, что не все мои студенты в Нью-Йорке согласились, что Ариадна – главное действующее лицо. Есть предположение, какой ответ набрал почти такое же количество голосов?

– Чудовище из лабиринта?

– Минотавр, – скрупулезно поправил Уильям. Точность он любил, этого у него не отнять. – И нет. Однако вы близки.

Других ответов не последовало.

– Сам лабиринт, – выдохнув, пояснил профессор. – Сам лабиринт, по мнению многих, является главным действующим лицом. И теперь мне, пожалуй, стоит пояснить, почему я вообще захотел обсудить с вами данный миф.

– Да, было бы неплохо, – снова подал голос Оливер, будто специально пытаясь задеть профессора. Но его реплика разбилась о стену безразличия Уильяма.

Он лишь невозмутимо продолжил:

– Все мы люди искусства. Верно? Так давайте рассмотрим миф с творческой позиции. Что, если лабиринт Минотавра – всего лишь проекция нашего внутреннего творческого пути? – Уильям приложил руку к груди, и я заметила, как завороженно студенты впитывали каждое его слово и действие. – Мы блуждаем по нему, зачастую поворачиваем не туда, заходим в тупик, пытаемся схитрить и проломить стены. И все ради того, чтобы добраться до самого сердца лабиринта – до самого темного проявления нашей сущности. Ведь, как известно, центр лабиринта принадлежит Минотавру. – Рид прошелся вдоль стола, и головы всех присутствующих в аудитории повернулись за ним. Даже моя. Не стану отрицать, что теперь меня увлекла его речь. В аудитории царила благоговейная тишина, нарушаемся лишь бархатным голосом профессора: – Минотавра, к слову, все тот же многоуважаемый Фридрих Ницше, наравне с Зигмундом Фрейдом, считал проявлением самого хаоса. И, если вернуться к нашей творческой проекции, выходит, что устрашающий страж лабиринта – это часть нас, часть нашего пути, величайшая преграда, олицетворяющая наши главные страхи. Из чего следует, что каждой творческой личности, приложив достаточно усилий и терпения, отыскав путь к сердцевине, предстоит побороть или же приручить образного монстра. Или же убить. Лишь тогда, приняв даже самые темные уголки души и сильнейшие страхи, мы сумеем воплотить в жизнь величайшие творения. Только тогда познаем истинный источник вдохновения. Здесь. В хаосе нашей души. Окончательно приняв себя.

Слова Уильяма оглушили меня. И до окончания лекции я могла думать только о них. Фраза про хаос души задела внутренние струны. И напомнила мне о словах психолога, к которому я ходила в надежде починить то, что, очевидно, сломалось внутри меня. Жаль, ничего из этого не вышло. Однако доктор Стайн убеждена, что дело даже не ситуации с Уильямом – она просто стала точкой кипения. Последней каплей. С раннего детства я усердно прятала часть эмоций в себе. Запирала негатив. Старалась быть примерной дочерью, участливой подругой, кроткой ученицей. Хотя сепарация от родителей в свое время прошла легко. Я любила их, но никогда не стремилась общаться теснее необходимого минимума. И редкие приезды к ним, в том числе, были связаны с тем, что родные стены продолжали морально давить на меня, Побуждая действовать в угоду чужих интересов, зачастую забывая о себе. В моей жизни почти любая истерика подавлялась стремлением быть удобной.

Однако всем не угодишь.

Вот только поняла я это слишком поздно. И совершенно не представляла, как теперь примириться с той стороной души, которая всегда жаждала нанести ответный удар вместо того, чтобы подставлять другую щеку. Доктор Стайн считала, что без этого я не сумею вернуть себе целостность, без которой не разжечь творческую искру.

– Мисс Перкинс и мисс Деймос, прошу вас задержаться на пару минут, – голос профессора Рида прорвался сквозь липкую пленку страха и замешательства. Я приподняла голову, услышав свою фамилию. – Остальные могут быть свободны.

В недоумении взглянув на часы, я поняла, что лекция подошла к концу, пока я предавалась очередному приступу жалости к себе.

Собрав вещи и перекинув лямку рюкзака через плечо, я настороженно приблизилась к столу Уильяма и встала рядом с Мариссой, спиной к двери.

Дождавшись, когда студенты покинут помещение, профессор Рид обратился к нам:

– Утром я успел пролистать регистрационные листы и заметил, что вы обе до сих пор не внесли данные по выпускному проекту. Тем временем, срок подачи, как всегда, ограничивается Рождеством.

Марисса принялась щебетать что-то о том, что вносит последние штрихи в макет и уже до конца недели зарегистрирует проект, в то время как я, кусая губы, судорожно пыталась придумать внятные отговорки. До Рождества оставалось всего ничего. Я знала это, но понятия не имела, что делать…