Элинор Портер – Мэри Мари (страница 8)

Конечно, она устает и иногда в дождливые дни или в сумерках сидит на диване, не читает и ничего не делает, а лицо у нее почти такое, как в самые неприятные времена. Но это случается редко и длится недолго. Так что она, кажется, правда забывает.

И о воздыхателях. Я нашла это слово в статье где-то неделю назад, оно мне очень нравится и означает потенциального жениха, который хочет жениться. Я постоянно использую это слово (мысленно), когда думаю о тех джентльменах (неженатых), которые приходят сюда. Однажды я забылась и произнесла его вслух при тете Хэтти, но больше не буду. Она воскликнула: «Боже милостивый!» – вскинула руки и посмотрела на дедушку так, как она всегда смотрит, когда я говорю что-то, по ее мнению, совершенно ужасное.

Я держалась твердо и с достоинством и очень вежливо сказала, что не понимаю, почему тетя так себя ведет. Разумеется, все женихи потенциальные, во всяком случае те, что не женаты, и даже некоторые из женатых, например мистер Харлоу, ведь существуют разводы, и…

– Мари! – перебила тетя Хэтти, прежде чем я успела сказать еще хоть слово или объяснила, что нельзя считать, что мама навсегда останется разведенной. Я совершенно уверена, что она не выйдет снова замуж, пока не пройдет достаточно времени, когда будет считаться правильным и благородным взять себе нового мужа.

Но тетя Хэтти даже слушать не стала. Она воздела руки и снова произнесла «Мари!» с ударением на последний слог, что я просто ненавижу. Она сказала, чтобы больше никогда-никогда не слышала от меня таких речей. Я обещала постараться. И вы можете быть уверены, что так и будет. Я не хочу снова переживать подобную сцену!

Но, судя по всему, она рассказала об этом маме. Как бы то ни было, в тот вечер они очень оживленно разговаривали, когда пришли в библиотеку после ужина. Мама сильно покраснела и сказала:

– Кажется, ребенок читает слишком много романов, Хэтти.

А тетя Хэтти ответила:

– Да уж конечно!

Потом она сказала что-то еще, чего я не уловила, только слова «бредни», «романтичный» и «дитевный». (Я не знаю, что означает последнее слово, но я записала его так, как услышала, и собираюсь поискать его в словаре.)

Потом они увидели меня и замолчали. Но на следующее утро я нигде не смогла найти совершенно чудесную книжку «Страшная тайна», которую мне дала Тереза. Когда я спросила маму, не видела ли она ее, та сказала, что вернула книжку Терезе и мне нельзя брать ее снова, что я еще недостаточно взрослая, чтобы читать такие вещи.

Вот опять! Я недостаточно взрослая. Когда же мне позволят занять достойное место в жизни? Только эхо мне ответит.

Что ж, продолжим.

О чем я говорила? Ах да, о воздыхателях. (Тетя Хэтти ведь не слышит меня, когда я пишу.) Так вот, они приходят, как и раньше, только их стало больше: двое толстых, один стройный и один с бахромой волос вокруг лысины. Нет, они, конечно, пока не просят руки и сердца. Они просто приходят с визитами выпить чаю и присылают ей цветы и конфеты. И мама ни одного из них не выделяет. Это понятно любому. Она очень наглядно показывает, что пока не собирается никого выбирать. Но, конечно, мне все равно очень интересно.

В любом случае это будет не мистер Харлоу. Я в этом уверена, даже если он получит развод. (А он уже начал. Я слышала, как тетя Хэтти говорила об этом маме на прошлой неделе.) Но маме он не нравится. Я уверена, что не нравится. Она из-за него ужасно нервничает. Нет, она смеется и разговаривает с ним, и, кажется, смеется с ним даже больше, чем с другими. Она всегда оглядывается по сторонам в поисках другого собеседника, я видела, как она уходила как раз в тот момент, когда он шел к ней через комнату. Я уверена, что она его заметила. Есть и еще одна причина, по которой я думаю, что мама не выберет его в качестве возлюбленного. Я слышала, что она сказала ему однажды.

Она сидела перед камином в библиотеке, и тут вошел он. В библиотеке было довольно много народу, но у камина мама сидела одна и мечтательно смотрела в огонь. Я сидела в кресле, скрытая от них трубой дымохода, и читала. Маму я прекрасно видела в зеркале. Она тоже могла бы увидеть меня, если бы подняла глаза, но она этого не сделала.

Я вообще не собиралась слушать что-то, не предназначенное для моих ушей, и собиралась выйти и поговорить с мамой, когда мистер Харлоу подошел к ней и сел рядом.

– Мечтаете, Мэдж? – тихо и мягко спросил он, жадно всматриваясь проникновенным взглядом в ее прелестное лицо. (Эту фразочку я вычитала на прошлой неделе. Правда, красиво?)

Мама вздрогнула и покраснела.

– Мистер Харлоу! – воскликнула она. (Мама всегда обращается к нему «мистер». Это тоже важно. А он называет ее «Мэдж».) – Как у вас дела?

Затем она быстро оглянулась в поисках того, с кем она могла бы поговорить. Но никого рядом не оказалось.

– Вы ведь иногда вспоминаете о старых временах, Мэдж? – Он наклонился чуть ближе.

– О временах, когда я была ребенком и играла в куклы перед этим самым камином? Ну да, пожалуй, да, – рассмеялась мама. И я заметила, что она слегка отстранилась. – Была у меня кукла с разбитой головой, которая…

– Я имел в виду разбитые сердца, – многозначительным тоном прервал ее мистер Харлоу.

– Разбитые сердца! Какая глупость! Да их и не бывает! – Мама слегка вскинула голову и снова поискала взглядом другого собеседника.

Но по-прежнему никого не было. Все перешли на другую сторону комнаты и разговаривали, не обращая внимания на маму и мистера Харлоу. Все, кроме скрипача. Он смотрел на них и перебирал пальцами цепочку от часов, но не подходил.

Я чувствовала, что мне следует уйти и не слушать, но тогда все бы поняли, что я была там. Поэтому я решила, что лучше оставаться на месте. Они все равно могли бы меня увидеть, если бы просто посмотрели в зеркало. Так что можно считать, что я не подслушивала, поэтому и решила остаться.

Мистер Харлоу заговорил снова, еще проникновеннее. Я видела его взгляд в зеркале.

– Мэдж, так странно, что нам обоим пришлось пережить трагедию, разбитые сердца и жизни, прежде чем мы обрели настоящее счастье. Мы будем счастливы, Мэдж. Я тоже скоро стану свободным, дорогая, и тогда мы…

Но он не закончил. Мама подняла руку и остановила его. Лицо ее стало очень бледным.

– Карл, – начала она тихо и спокойно. (Ого! Я знала, что-то должно было произойти, раз она назвала его по имени.) – Прошу прощения, – продолжила она, – я пыталась показать… Я очень старалась показать все без слов. Но раз уж вы меня вынуждаете, мне придется сказать это вслух. Свободны вы или нет, для меня не имеет значения. Это ничего не изменит в наших отношениях. А теперь пройдемте к остальным – или мне поступить грубо и оставить вас одного?

Она встала, и он тоже поднялся, что-то сказал – я не расслышала, что именно, но что-то грустное и укоризненное, судя по выражению его глаз. Потом они пошли к остальным.

Мне было его жаль. Я не хочу, чтобы он стал моим отцом, но я не могла его не пожалеть. Он выглядел таким печальным и красивым; и у него такие чудесные глаза. (Надеюсь, когда я встречу своего мужа, у него тоже будут красивые глаза!)

Как я уже говорила, я не верю, что мама выберет мистера Харлоу, даже когда придет время. Что касается остальных – не знаю. Насколько я могу судить, она относится к ним одинаково – вежливо и обходительно, но без всякой влюбленности. Однажды я спросила мнение Питера по этому поводу. Но он, похоже, тоже не знает, кого из них она выберет, если вообще выберет.

Питер – единственный, с кем я могу поговорить. Конечно, я не могу спросить маму или тетю Хэтти, которая рассказала ей, что я называю господ воздыхателями. А дедушка… ну, мне бы и в голову не пришло задавать ему такие вопросы. Но Питер меня очень поддерживает. Если бы не он, мне бы совсем не с кем было поговорить о том, что меня волнует.

Как я уже, кажется, говорила, он каждый день отвозит меня в школу и обратно, так что я вижу его довольно часто.

Что касается школы, то там все в порядке, и мне нравится, хотя и не так, как в прошлой. Некоторые девочки… ну, они странные. Я не знаю, что с ними происходит. Некоторые из них замолкают, когда я подхожу, и из-за них я иногда чувствую себя не в своей тарелке.

Может быть, это потому, что я приехала из маленького провинциального Андерсонвилля? Но они знали об этом с самого начала и вели себя совсем не так. Может быть, здесь просто так принято. Если вспомню, спрошу Питера завтра.

Ну, пожалуй, это все, что я могу придумать на этот раз.

Почти четыре месяца спустя

Я ничего не писала целую вечность, знаю. Но ничего особенного не происходит. Все идет примерно так же, как и раньше.

Разве что одно отличие: Питер уехал два месяца назад. Теперь у нас ужасно старый шофер. Седой, в очках и вообще какой-то неприглядный. Его зовут Чарльз. Как только он появился, тетя Хэтти сказала мне, чтобы я никогда не разговаривала с Чарльзом и не приставала к нему с вопросами; что он должен полностью сосредоточиться на вождении.

Она зря беспокоилась. Мне и в голову не придет спрашивать его о том, о чем я говорила с Питером. Он слишком глуп. Мы с Питером стали настоящими друзьями, а потом дедушка вдруг сказал ему, что он уволен. Не знаю почему.

Не думаю, что я стала ближе к разгадке того, кто станет возлюбленным мамы, чем четыре месяца назад. Наверное, еще слишком рано. Однажды Питер сказал, что, по его мнению, вдовы должны ждать по крайней мере год и он полагает, что соломенных вдов[3] это тоже касается. Как я на него разозлилась за эти слова! Я знала, что он имел в виду. Я слышала их в школе (теперь я знаю, почему девочки вели себя так гадко). Одна мне никогда не нравилась, и я подозреваю, что я ей тоже. Так вот, она узнала, что мама развелась. (Знаете, я не стала рассказывать об этом здесь, хотя помнила, как хвастались этим девчонки на Западе.) А она рассказала всем, но тут вышло совсем не как на Западе. В этой школе ни у одной девочки не было в семье развода. И некоторые из них вели себя так, как будто это позор, даже когда я сказала им, что наш развод был вполне респектабельным и благопристойным. Мои слова ничего не изменили, и именно тогда я впервые услышала эти ужасные слова «соломенная вдова». Так что я поняла, что имел в виду Питер, и страшно разозлилась. И я дала ему это понять.