Элинор Портер – Мэри Мари (страница 5)

– Развод – это трусливое дезертирство с поля боя за жизнь, – весомо сообщил капитан Харрис.

Он был старым, богатым и холостым. Капитан Харрис считался лучшим постояльцем отеля, и почти всегда все делают то, что он говорит. Но не в этот раз. В разговор немедленно вступил старый мистер Карлтон.

– Судя по вашему собственному опыту, Том Харрис, вы не особо годитесь в судьи. Вот что я вам скажу. Три четверти мужей и жен во всем мире хотели бы развода этим же вечером, но его не будет.

Он, конечно, вспомнил о своей жене. Она страшная, и у нее две бородавки на носу.

Было сказано еще много, очень много. Но остальное я уже забыла. К тому же тогда они говорили не со мной. Так что я схватила свои нитки и выскользнула из магазина, радуясь, что мне удалось сбежать. Но, как я уже говорила, таких, как они, было немного.

Конечно, теперь я знаю, что такое развод. И все уже улажено. Нам выдали какую-то справку или постановление, и в следующий понедельник мы едем в Бостон.

Но весь последний год был ужасен. Сначала нам пришлось поехать в это жуткое место на Западе и пробыть там целую вечность. Я там все ненавидела. Я знаю, что мама тоже. Я ходила в школу, и там было довольно много девочек моего возраста и несколько мальчиков; но они меня не очень интересовали. Я даже не могла развлечься рассказами о том, что у нас скоро будет развод. Оказалось, что у них он тоже будет, у всех до единого. А когда что-то есть у всех, уже нет никакого удовольствия этим обладать.

Кроме того, они были очень нелюбезны и неприятны и много хвастались своими разводами. Они говорили, что мой развод скромный и совсем не интересный, потому что у мамы не было любовника в соседнем городе, а отец не сбежал со своей стенографисткой, никто никого не застрелил и все такое.

Это выводило меня из себя, и я дала им это понять. Я сообщила им, что наш развод – правильный, благородный и респектабельный, так сказала няня Сара. Наш развод вызван несовместимостью характеров. (Это означает, что вы действуете друг другу на нервы и перестаете заботиться друг о друге.) Но они только смеялись и говорили всякие неприятные вещи. Мне больше не хотелось ходить в школу, и я сказала об этом маме, и о причине, конечно, тоже сказала.

Боже мой, я сразу же об этом пожалела. Я-то думала, что мама будет суровой, надменной и презрительной и скажет что-нибудь, что поставит этих девчонок на место. Откуда мне было знать, что она разразится бурными рыданиями, прижмет меня к груди, намочит меня всю слезами и воскликнет: «Девочка моя, маленькая, как я могла так поступить с тобой!»

И я ничего не могла сказать, чтобы успокоить ее или заставить замолчать. Я несколько раз повторила ей, что не маленькая девочка, а почти юная леди и что со мной не происходит ничего плохого. Все было хорошо, мне только не нравилось, что девчонки хвастаются, что их развод лучше нашего.

Но она только все сильнее плакала и все крепче прижимала меня к себе, раскачиваясь взад и вперед. Она забрала меня из школы и пригласила домашнюю учительницу, так что мне больше не приходилось общаться с девочками. Так было лучше. Но сама она не стала счастливее, и я это видела.

Там было много других дам – красивых, – но, похоже, они нравились ей не больше, чем мне их дочери. Я подумала, может, они тоже хвастаются, и спросила ее; но она снова начала плакать и стонать: «Что я наделала, что я наделала?» – и мне пришлось опять пытаться утешить ее. Я не смогла.

Она постоянно сидела у себя в комнате. Я пыталась заставить ее нарядиться и вести себя так же, как другие дамы: выходить на улицу, гулять, сидеть на просторных террасах, танцевать и обедать за маленькими красивыми столиками. Она так и делала, когда мы только приехали, брала меня с собой, и мне это очень нравилось. Дамы были такими красивыми, румяными, с яркими глазами; все веселились, одевались в шелка и атлас, в платья с блестками, носили бриллианты, рубины, изумруды, шелковые чулки и серебряные туфельки.

Однажды я увидела, как две дамы курят. У них были такие хорошенькие тоненькие сигареты в золотых мундштуках, и я поняла, что это и есть жизнь, а не та скукота, что происходит в маленьких городках вроде Андерсонвилля. Я сказала об этом маме и собиралась спросить, таков ли Бостон, но не успела. Она вскочила так быстро, я подумала, что кто-то сделал ей больно, и воскликнула: «Господи, детка!» (Как я ненавижу, когда меня называют деткой!) Затем она бросила на стол деньги на оплату счета, и мы спешно ушли.

После этого она стала часто оставаться в своей комнате и не брала меня никуда, кроме прогулок на другой конец города, где было тихо: ни музыки, ни огней, ничего. И хотя я уговаривала ее вернуться в эти милые и веселые места, она больше не брала меня с собой, ни разу.

Однажды мы встретили маленькую черноволосую женщину с очень бледным лицом и очень большими грустными глазами. У нее, уж конечно, не было ни шикарных платьев, ни золотых туфелек! Она плакала на скамейке в парке, и мама велела мне полюбоваться лебедями, пока она не поговорит с ней. (Почему взрослые всегда заставляют нас смотреть на лебедей, или читать книги, или разглядывать витрины магазинов, или бегать и играть? Разве они не полагают, что мы прекрасно понимаем, что это значит – они собираются сказать что-то, не предназначенное для наших ушей?) Мама и та женщина на скамейке долго говорили, а потом мама позвала меня, женщина немного поплакала надо мной и сказала: «Была бы у меня такая девочка…» Потом она еще немного поплакала.

После этого мы часто виделись с той женщиной. Мне она нравилась, она была милой, красивой и приятной, но всегда ужасно грустной; я не думаю, что маме хотя бы вполовину было с ней так хорошо, как если бы она проводила время с теми веселыми и смеющимися дамами.

Но я никак не могла заставить маму взглянуть на это с другой стороны. Бывают моменты, когда кажется, что мама просто не может смотреть на вещи так, как смотрю я. Честно говоря, иногда кажется, что это она сущее противоречие и всегда идет против течения, а вовсе не я.

В общем, как я уже говорила, мне там не очень понравилось, и, думаю, маме тоже. Но теперь все закончилось, и мы вернулись домой собирать вещи для поездки в Бостон.

Все здесь кажется ужасно странным. Может быть, это оттого, что нет отца. Он написал очень вежливое письмо, попросив приехать за вещами и сказав, что уезжает в Нью-Йорк по делам на несколько дней, так что маме не нужно бояться, что он будет досаждать ей своим присутствием. Но мама тоже кажется ужасно странной. Сегодня утром она пела во весь голос и бегала по всему дому, собирая вещи, и казалась такой счастливой, а днем я застала ее на полу в библиотеке. Она плакала, как будто у нее сейчас разорвется сердце, стоя на коленях перед отцовским креслом. Она вскочила, как только я вошла, и сказала, что все в порядке, что она просто устала, вот и все. А когда я спросила, не жалеет ли она, что едет жить в Бостон, то ответила: «Нет, нет, нет, конечно, нет». Она невероятно рада, что уезжает, и хочет, чтобы понедельник поскорее наступил, тогда нас тут уже не будет.

Вот и все. Сегодня суббота, и мы уезжаем послезавтра. Наши чемоданы уже упакованы, и мама говорит, что хотела бы уехать уже сегодня.

Я попрощалась со всеми девочками и обещала много писать о Бостоне и обо всем остальном. Они почти так же волнуются. Я дала страшную клятву, что не стану любить бостонских девочек больше, чем их. Особенно это касается Кэрри Хейвуд, моей самой дорогой подруги.

Няня Сара все время предлагает помощь и делает вид, что ей жаль, что мы уезжаем. Но ей не жаль. Она рада. Я знаю, она рада. Она никогда не любила маму и думает, что теперь все будет, как она хочет. Но это не так. Я могла бы сказать ей кое-что, если бы захотела. Но я не хочу.

Сестра отца, тетя Джейн Андерсон из Сент-Пола, приедет к нему жить. Отчасти из-за отца, а отчасти из-за меня.

«Если ребенок будет жить с отцом шесть месяцев, то в доме нужна приличная женщина, а не старая нянька и носатая служанка!»

Они не знали, что я это слышала. Но я-то слышала. Тетя Джейн едет. Боже! Как бы рассердилась няня Сара, если бы узнала, но она не знает.

Думаю, я закончу эту главу здесь и начну новую в Бостоне.

Так интересно, каким все окажется: Бостон, мамин дом, дедушка Десмонд и остальное. Дождаться не могу! Понимаете, мама никогда не брала меня с собой. Только один раз, когда я была совсем маленькой. Не знаю почему. Наверное, отец не хотел, чтобы я уезжала. Я почти уверена, что он не хотел. Он никогда не хочет, чтобы я что-то делала. Вот почему я подозреваю, что он не хотел, чтобы я ездила к дедушке Десмонду. И мама взяла меня с собой только однажды, вечность назад.

А теперь конец. Новую главу я начну уже в Бостоне.

Только подумайте – в настоящем Бостоне!

Глава IV, в которой я Мари

Да, я здесь. Уже неделю. И только сейчас появилась минутка, чтобы написать хотя бы словечко. Я была невероятно занята. И мама тоже. С тех пор как мы приехали, произошло столько событий. Но я постараюсь начать с самого начала и рассказать обо всем.

Мы приехали в Бостон в четыре часа дня в понедельник, и нас встретил дедушка Десмонд. Он чудесный: высокий, держится с достоинством, у него седеющие волосы и веселые глаза, почти как у мамы, только он носит очки.