Элинор Портер – Мэри Мари (страница 3)

– И сколько времени это продлилось?

– Месяц, недель шесть. Потом наступил сентябрь, начались занятия в колледже, и твоему отцу пришлось вернуться к преподаванию. Тогда все изменилось.

– Прямо тогда? Ты все видела?

Няня Сара снова пожала плечами.

– Ох, сколько же вопросов ты задаешь, деточка, – вздохнула она.

Но она не сердилась, потому что не так она себя ведет, когда я спрашиваю, почему она может вынуть у себя зубы и снять с головы большую часть волос, а я нет. (Как будто я не знаю! За кого она меня принимает – за ребенка?) Она даже не выглядела недовольной: няня Сара любит поговорить. (Как будто я этого тоже не знаю!) Она просто бросила быстрый взгляд через плечо и довольно откинулась на спинку стула. Я поняла, что сейчас услышу всю историю и во всем разберусь. Я собираюсь пересказать ее своими словами, насколько ее запомнила. С учетом грамматических ошибок и всего такого. Только, пожалуйста, не забывайте, что это не мои ошибки, а нянины. Я думаю, что мне лучше начать новую главу. Эта уже вышла длиной в ярд. Как писатели понимают, когда начинать и заканчивать главы? Кажется, написать книгу… то есть вести дневник, будет нелегко. Но мне нравится! И это настоящая история, а не выдуманная, какие я рассказываю девочкам в школе.

Глава II, в которой няня Сара рассказывает историю

Вот что рассказала няня.

Как я уже говорила, я собираюсь передать историю словами няни, и как можно подробнее. Думаю, я смогу вспомнить почти все, потому что очень внимательно слушала.

– Ну да, мисс Мэри Мари, все изменилось сразу. Мы-то все поняли, хотя твои маменька и папенька, возможно, и не заметили.

В первый месяц пребывания твоей мамы были каникулы, поэтому твой отец проводил с ней столько времени, сколько она желала. А она хотела все его свободное время и получала его. А он с радостью ей это давал. С утра до ночи они были вместе: бегали по дому и саду, каждый день уходили в лес или на гору, взяв с собой обед.

Она-то родилась в городе и не привыкла к лесам и диким цветам, просто с ума по ним сходила. Он и звезды ей показывал через свой телескоп, но ей они были не интересны, она сразу дала это понять. Твоя мама сказала отцу – я слышала это собственными ушами, – что единственные звезды, которые ей нужны, – это его смеющиеся глаза, потому что всю жизнь ее сопровождали звезды – на завтрак, обед, ужин и в промежутках между ними, так что теперь она хотела бы чего-то другого. Чего-то живого, к чему можно прикоснуться и с чем можно поиграть. Что она любит цветы, камни, траву и деревья.

Разозлился? Твой папенька? Да ни чуточки. Он просто рассмеялся, обнял ее за талию, поцеловал и сказал, что она и есть самая яркая звезда на небе. А потом они убежали, взявшись за руки, как два ребенка. Они и были детьми тогда. Эти первые недели твой папенька был большим ребенком, заполучившим новую игрушку. А как начались занятия в колледже, он сразу же превратился во взрослого мужчину. А твоя мама не знала, что с этим делать.

Он больше не мог лазать с ней на чердак и наряжаться в найденное там тряпье, резвиться в саду, ходить на пикник в лес и вообще делать то, что хотела она. У него не было времени. А хуже всего то, что откуда ни возьмись прилетела новая комета и твой папенька без устали ее изучал. А маменька твоя… бедняжка! Она была как надоевшая кукла, которую бросили в угол, когда ею наигрались. Ей было ужасно одиноко. Любой бы пожалел ее, увидев, как она от безделья слоняется по дому. Она, конечно, читала, вышивала шелком и вязала, но настоящей работы для нее не было. На кухне была хорошая прислуга, я приглядывала за бабушкой, которая всегда отдавала распоряжения через меня, так что я, считай, управляла домом, а ей нечем было заняться. Так что твоя мама хандрила в одиночестве. Я не говорю, что твой отец дурно себя вел. Он всегда был милым и вежливым, когда бывал в доме, и я уверена, что он обращался с ней хорошо. Он говорил, что понимает, как ей одиноко, что жалеет ее, но был слишком занят. Он целовал ее и обнимал, но почти сразу же начинал говорить о своей комете, а через пять минут (в девяти случаях из десяти) уже исчезал в своей обсерватории. Маменька твоя расстраивалась, уходила к себе и плакала и порой даже не спускалась к ужину.

Потом все стало еще хуже, поэтому решила вмешаться бабушка, которая чаще всего сидела в своих комнатах, но даже она видела, к чему все идет. Кроме того, я кое-что рассказала ей, потому что сочла это своим долгом. Бабушка просто боготворила сына, поэтому, естественно, хотела, чтобы у него все было хорошо. И вот однажды она попросила меня позвать невестку.

Я позвала, и та пришла. Бедняжка! Мне ее так жалко, она не понимала, что от нее хотят. Она была так рада приглашению, думаю, ей было очень одиноко.

«Я? Я нужна? Матушке Андерсон? – воскликнула она. – Как здорово!»

И все испортила, взбежав по лестнице, влетев в комнату, как резиновый мячик, и воскликнув: «Что мне для вас сделать? Почитать, спеть, сыграем во что-нибудь? Я с удовольствием!»

Так она и сказала, я сама слышала. Потом я, конечно, вышла и оставила их, но все равно слышала почти все, потому что вытирала пыль в соседней комнате, а дверь оставалась приоткрытой.

Сначала твоя бабушка сказала очень вежливым – она всегда была вежливой, – но таким ледяным голосом – даже я вздрогнула, – что она не хочет, чтобы ей читали или пели, и что уж тем более не желает играть в игры. Она позвала свою невестку, чтобы серьезно поговорить. Затем она сообщила – все еще очень вежливо, – что невестка ведет себя шумно, недостойно и по-детски, что не только глупо, но и неправильно ожидать, что муж будет уделять ей все свое время, ведь у него есть работа, которая очень важна. Что когда-нибудь ее сын станет ректором колледжа, как и его отец, и что долг жены – помогать ему во всем: стать популярным и заслужить любовь всех студентов, и что этого не случится, если она постоянно будет держать его при себе или киснуть и злиться, если не сумеет привлечь его внимание.

Конечно, это не все, что сказала твоя бабушка, но я запомнила именно эту часть из-за того, что случилось потом. Твоя маменька очень расстроилась, плакала, много вздыхала и сказала, что постарается, очень постарается помогать мужу и что она ни разу больше не попросит его остаться с ней. Она обещала, что не будет делать кислый вид и что постарается, очень постарается, ох как постарается вести себя прилично и достойно.

Потом она вышла из комнаты так тихо и спокойно, что шагов совсем не было слышно. Но через полчаса я услыхала плач из ее комнаты, подошла к двери, чтобы посмотреть. Это плакала твоя маменька.

К вечеру она успокоилась, умылась, принарядилась, когда муж сразу после ужина сказал, что, наверное, пойдет в обсерваторию, ни взглядом, ни словом не намекнула, что хочет, чтобы тот остался с ней. И с тех пор так и повелось. Я знаю, я видела. Она сказала, что все сделает, и сделала.

Потом, довольно быстро, у нее появились знакомства в городе. Люди приходили с визитами, устраивались вечеринки и приемы, и новые знакомые стали приходить сюда, в дом, особенно студенты, два или три молодых холостых преподавателя. И она стала часто проводить с ними время, кататься на коньках и санях.

Нравилось ли ей это? Конечно, нравилось! А кому бы не понравилось? Эх, детка, ты не представляешь, какой фурор в те дни производила твоя мама. Она была звездой общества, и, конечно, ей это нравилось. Какой женщине, веселой, живой, молодой и ужасно одинокой, это не понравилось бы? А вот другим людям ее поведение не пришлось по душе. И твой папа был одним из них. На этот раз ссору начал он. Я знаю, потому что слышала, что он сказал ей однажды в библиотеке.

Кажется, я вытирала пыль в соседней комнате… (Там было очень пыльно.) В общем, я слышала, как он сказал твоей маме, что думает о том, что она с утра до ночи гуляет с молодыми студентами и профессорами, приглашает их к себе. Он сказал, что потрясен и оскорблен, что она может не уважать себя, но обязана думать о его чести и добром имени. И много всего в таком роде.

Плакала? Нет, на этот раз твоя мама не плакала. Я встретила ее в коридоре сразу после этого разговора. Она побелела как полотно, а глаза горели как две звезды. Наверное, в библиотеке она выглядела так же. Должна сказать, что она выложила ему все начистоту. Твоя мама сказала, что потрясена и оскорблена тем, как он осмелился говорить со своей женой, что он не думает о ее чести и добром имени, когда обвиняет ее в том, что она бегает за мужчинами, а тем более за целой дюжиной! А потом она рассказала ему, что велела ей свекровь, и заявила, что просто пыталась выполнить эти указания.

Твоя мама сказала, что старалась сделать так, чтобы ее муж, она и их дом пользовались популярностью в колледже, чтобы он смог стать ректором, если того захотел бы. Но он холодно ответил, что, конечно, благодарен, но не нуждается в такой помощи и предпочел бы, чтобы она уделяла больше времени дому и хозяйству, как ей и положено, и это бы нравилось ему куда больше. Она сказала, что проследит, чтобы у него больше не было причин жаловаться.

А потом я встретила ее в коридоре, с высоко поднятой головой и горящими глазами.

Тогда все изменилось, и, надо признать, сильно. Она сразу перестала встречаться со студентами и с молодыми профессорами и велела говорить им, что ее нет дома. Конечно, они скоро перестали заглядывать.