Элинор Портер – Мэри Мари (страница 26)
Ну и что теперь делать?
А что почувствует мама, когда я скажу ей, что все ее мучения были напрасны и отцу это совсем не понравилось. Он хотел, чтобы я была Мари. Это какой-то позор. Но я не буду ей писать об этом. Если она сама не спросит, то, может быть, мне и не придется говорить ей.
Но мне-то все известно. И что же теперь делать? Конечно, я могу вести себя как Мари, если этого от меня хотят (думаю, я так и поступала большую часть времени, потому что все время забывала, что я Мэри). Но я не могу одеваться как Мари, потому что здесь совсем нет ее вещей. Я привезла только вещи Мэри.
Господи, почему я не могла родиться у нормальных людей, которые живут вместе долго и счастливо, или у тех, кто хотя бы до свадьбы сумел понять, что не любит друг друга?
Что ж, каникулы закончились, и завтра я возвращаюсь в Бостон. Здесь было очень приятно, и я хорошо провела время, несмотря на то что совсем запуталась, кто я – Мэри или Мари.
Все оказалось не так плохо, как я думала. Сразу после нашего с отцом разговора кузина Грейс отвела меня в магазин и купила мне два новых белых платья и самые милые туфельки, которые я когда-либо видела. Она сказала, что так захотел отец.
Вот и все. Больше никаких упоминаний о Мэри и Мари. Ни кузина Грейс, ни отец больше не сказали ни слова.
Но отец вел себя странно. Ужасно странно. Иногда он был таким же, как в начале моего приезда, милым и разговорчивым, словно ему действительно нравилось проводить с нами время. А потом он становился строгим и рассеянным, как раньше, помешивал кофе, которого не было, и полночи проводил в обсерватории.
Бывало, он много разговаривал со мной, расспрашивал о жизни в Бостоне, о маме, о людях, которые приезжали к ней, и обо всем остальном. Отец снова заговорил о скрипаче, и, конечно же, на этот раз я рассказала ему, что он больше у нас не бывает, как и мистер Истербрук. Отец так заинтересовался! Казалось, он наслушаться не может. А порой он вставал прямо посреди моей фразы, дожидался, когда я закончу, уходил и не разговаривал со мной целый день.
Теперь вы понимаете, почему я говорю, что он стал ужасно странным после того вечера на террасе? Но большую часть времени он был очень мил, как и кузина Грейс. Я прекрасно провела время.
Я все еще хочу, чтобы они поженились – отец и кузина Грейс. И это не только ради книги. Это ради них самих… Особенно ради отца. Я вспомнила, что мама говорила о нем, когда учила меня быть Мэри, – что он очень одинок и ему нужна хорошая, добрая женщина. Я наблюдала за ним и тоже думаю, что ему нужна такая женщина.
Я знаю, что у него есть кузина Грейс, но, возможно, она будет с ним не всегда. Может быть, с ней случится то же самое, что и с тетей Джейн. И что тогда он будет делать, хотелось бы мне знать?
Глава VIII, в которой происходит настоящая любовная история
Ну вот я снова в Бостоне. Мама и остальные встретили меня на вокзале и были рады меня видеть, как и раньше. Я тоже была рада встрече, но не сходила с ума от счастья, как в прошлом году. Я хотела бы, но не могла. Не знаю почему. Может быть, потому что я и так все лето была Мари? А может, потому что мне совсем не хотелось уезжать от отца?
Мне действительно не хотелось, особенно когда я обнаружила, что он этого не желает, о чем и сказал мне во время пересадки. Поезд опаздывал, и нам пришлось ждать его.
Отец провожал меня, как и в прошлый раз, но вел себя совсем по-другому. Он не ерзал, не изучал карты и расписание, не смотрел на часы каждую минуту с таким скучающим видом, что все понимали, что он провожает меня только из чувства долга, не интересовался, тепло ли я одета и не забыла ли чего-нибудь. Отец просто сидел и разговаривал со мной, выразил надежду, что в этом году я была с ним хоть немного счастливее, чем в прошлом.
И я ответила, что да, лето прошло прекрасно, даже несмотря на маленькую путаницу с Мэри и Мари. А он засмеялся, хотя выглядел странновато – то ли радостно, то ли печально. Потом мы сели в поезд, и отец сказал, что ему грустно оттого, что я уезжаю.
Сказал, что мне даже представить сложно, как он скучал по мне, когда я уехала в прошлом году. Отец сказал, что пока человек или вещь не исчезает из твоей жизни, то не понимаешь, насколько они тебе дороги. Кажется, он думал больше о маме, чем обо мне, и выглядел таким грустным, печальным, благородным и красивым, что мне вдруг захотелось заплакать. Я сказала, что люблю его, люблю очень сильно, и мне очень понравилось жить с ним этим летом, и если он захочет, то в следующем году я останусь с ним на все шесть месяцев.
Отец только покачал головой, хотя выглядел при этом очень довольным, сказал, что невероятно рад это слышать и что высоко ценит любовь своей маленькой дочери. Он сказал, что человек не ценит любовь, пока не потеряет ее, поэтому хорошо усвоил урок. Конечно, тогда я поняла, что он думает о маме и прошлом. И мне стало так жаль его.
– Я останусь на все шесть месяцев в следующем году! – я еле сдерживала слезы.
Но он снова покачал головой.
– Нет-нет, моя дорогая. Я благодарен тебе и буду рад, если ты приедешь, но для тебя гораздо лучше будет, если ты останешься в Бостоне до конца учебного года, поэтому я хочу, чтобы ты так и поступила. Те три месяца, что ты проведешь со мной, станут еще более ценными, – продолжил он очень бодро, – и не надо делать такую унылую мордашку, ты никак не виновата в этой… неудобной ситуации.
Подошел поезд, и отец посадил меня в вагон и снова поцеловал, но на этот раз я, конечно, ждала этого. Потом я уехала, а он остался стоять один на платформе. Мне было так жаль его, что всю дорогу до Бостона я думала об отце: о том, что он сказал, как он выглядел, каким красивым он был и что любая женщина гордилась бы тем, как он махал ей на прощание.
Наверное, когда я приехала в Бостон, то продолжала думать о нем и жалеть его. Мне кажется, именно поэтому возвращение меня не радовало: неожиданно я поняла, что мне хочется, чтобы он тоже был здесь.
Конечно, я понимала, что это нехорошо и гадко – так думать – по отношению к маме, что она будет очень огорчена тем, что мне мало только ее одной. Я ни за что на свете не рассказала бы ей об этом, поэтому изо всех сил старалась забыть папу ради нее. И когда мы добрались до дома, я почти забыла. Но воспоминания вернулись чуть позже, когда мы распаковывали мой чемодан.
Мама увидела два новых белых платья и милые маленькие туфельки. Тогда я поняла, что сейчас все станет известно, что она не смогла угодить отцу, хотя изо всех сил пыталась сделать из меня Мэри.
– Мари, что это такое? – спросила она, протягивая мне одно из новых платьев.
Мне хотелось расплакаться. Наверное, по моему лицу мама поняла, как ужасно я себя чувствую из-за ее находки. Конечно, она догадалась, что что-то случилось. Мама подумала, что… Она посмотрела на меня строго и печально и сказала:
– Мари, как ты могла? Мне стыдно за тебя! Разве ты не могла поносить платья Мэри каких-то три месяца, чтобы порадовать своего отца?
Тогда я заплакала. После всего, через что я прошла, она обвинила меня в том, что я купила эти платья! Это было невыносимо! Я рассказала ей все, хотя из-за плача мало что было понятно. Я поведала, как тяжело по очереди быть то Мэри, то Мари, даже когда я понимала, кем они хотят меня видеть. Но когда она пыталась сделать из меня Мэри, а папа хотел, чтобы я была Мари, то вообще перестала понимать, чего они хотят от меня. Раз уж мне не суждено быть простой Сьюзи, Бесси или Аннабель, то тогда лучше бы я вообще никогда не рождалась, чем быть Мэри Мари, которых все путали. А теперь даже я перестала понимать, кто я.
И я заплакала еще сильнее.
Тогда мама бросила платье, проводила меня к дивану и сказала, что я просто устала и перенервничала, поэтому могу плакать, сколько захочу, а потом, когда успокоюсь, могу рассказать обо всем ей.
И я рассказала.
Как я старалась быть Мэри всю дорогу до Андерсонвилля и то время, что была там; как совершенно случайно узнала, что отец готовился к встрече с Мари и совсем не хочет, чтобы я была Мэри, именно поэтому у него появились кузина Грейс, автомобиль, герани на подоконнике и все остальное, что делало дом таким уютным. А потом они купили мне новые белые платья и изящные белые туфельки.
Я сказала маме, что, конечно, прекрасно быть Мари, мне это нравится, но я знала, что ей будет неприятно, что ее старания сделать из меня Мэри напрасны, ведь она отцу не нужна.
– Думаю, тебе не стоило об этом тревожиться, – прошептала мама, ее лицо раскраснелось, а выражение казалось каким-то странным, но она ничуть не злилась. Мама продолжила тем же странным, немного дрожащим голосом: – Почему… почему… твой отец хотел, чтобы ты была Мари, а не Мэри?
И тогда я рассказала его историю, что он всегда помнил о ситуации в гостиной в тот день, когда я устала быть Мэри и надела вещи Мари, чтобы немного отдохнуть. И когда настало время моего приезда, он решил устроить так, чтобы мне не пришлось быть Мэри. Вот так. Я сказала маме, что все в порядке, мне все понравилось. Только ужасно неудобно не понимать, кто что хочет, когда мне быть Мэри, а когда Мари, ведь они оба говорят мне совсем не то, что раньше. И это трудно, хотя я и так стараюсь изо всех сил.