Элинор Портер – Мэри Мари (страница 11)
Тетя Джейн не любит музыку. Кроме того, она говорит, что от нее много шума, который может потревожить отца, поэтому мне не стоит продолжать занятия музыкой. Вместо этого она собирается научить меня шить, говорит, что шитье гораздо разумнее и полезнее.
«Разумно» и «полезно»! Интересно, сколько раз я слышала эти слова за время моего пребывания здесь? И еще «прочный». И «питательный». Честно говоря, Мари ужасно устала от того, что Мэри
Я мало вижу отца. Если подумать, то это тоже странно. Он заговаривает со мной всего два раза в день: «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи». По его поведению вообще нельзя предположить, что он догадывается о моем присутствии в доме, но иногда за едой – или когда даже не подозреваю о его присутствии – я обнаруживаю, что отец наблюдает за мной, и взгляд у него странный и даже забавный.
Обычно он сразу же отводит глаза, но вчера вечером этого не сделал. Именно об этом я хочу написать сегодня. Вот как это произошло.
После ужина я пошла в библиотеку. Отец, как обычно, ушел в обсерваторию, тетя Джейн, как обычно, поднялась к себе в комнату, а я, как обычно, бродила по дому в поисках какого-нибудь занятия. Мне хотелось поиграть на пианино, но я не решалась: не хватало еще, чтобы за мной наблюдали мертвецы с венками из волос в окружении восковых цветов, да еще и отец мог зайти.
Я стояла у окна и смотрела в пустоту – еще не стемнело, – когда у меня снова возникло странное ощущение, что кто-то смотрит на меня.
Я повернулась и увидела отца. Он вошел и сел в большое кресло у стола. Но на этот раз он не отвернулся и не дал мне возможности незаметно выскользнуть из комнаты. Вместо этого отец спросил:
– Что ты там делаешь, Мэри?
– Н-ничего, – запнулась я; мне всегда страшно разговаривать с отцом.
– Ерунда! – отец нахмурился и заерзал в кресле (он всегда так делает, когда раздражен и нервничает). – Невозможно ничего не делать, если ты не мертвец. Да и в этом мы не уверены. Что ты делаешь, Мэри?
– Просто смотрю в окно.
– Спасибо. Так-то лучше. Иди сюда, я хочу поговорить с тобой.
– Да, отец.
Я, конечно, сразу же подошла и села в кресло рядом с ним. Он снова заерзал.
– Почему ты ничего не делаешь – не читаешь, не шьешь, не вяжешь? – спросил он. – Почему ты постоянно хандришь?
Прямо так он и сказал, и тогда…
– Почему?! – воскликнула я (знаю, что моя реакция вызвала у него удивление). – Ты сам только что сказал, что невозможно ничего не делать!
– Что? Вот еще! – сначала отец казался очень сердитым, потом неожиданно посмотрел мне в глаза, а затем, не поверите, рассмеялся – странным тихим смешком, который я слышала от него два или три раза. Отец хмыкнул и бросил на меня еще один пристальный взгляд. – Вряд ли ты пыталась мне надерзить, Мэри, хотя у тебя получилось, так что пока не будем об этом. Я задам вопрос по-другому: ты когда-нибудь вяжешь, читаешь или шьешь?
– Я шью каждый день в комнате тети Джейн: десять минут подрубаю края, десять минут делаю строчку и десять минут сшиваю лоскутки, а вязать я не умею.
– А как насчет чтения? Разве ты не любишь читать?
– Люблю! Просто обожаю и много читаю дома! – воскликнула я.
– Дома?
Тогда я, конечно, поняла, что совершила еще один ужасный промах. Теперь в глазах отца не было улыбки. Губы сжались в тонкую линию.
– В… моем доме. В другом моем доме.
Отец хмыкнул и добавил спустя минуту:
– Но что, скажи на милость, мешает тебе читать здесь? Я уверен, что в этом доме достаточно книг. – И он махнул рукой в сторону книжных шкафов.
– Я читаю, но немного, так как очень боюсь, что забуду их убрать, когда закончу.
– И что из этого? Даже если забудешь?
– Ты серьезно? – Я попыталась интонацией показать, что он и сам знает ответ – отец, конечно, все понял. Но он заставил меня прямо сказать, что это не понравится тете Джейн и ему, что книги всегда должны храниться там, где им положено.
– А почему, собственно, нет? Почему нет? – начиная злиться, спросил он и снова заерзал в кресле. – Разве там, в Бостоне, книги не стоят, где положено, скажи на милость?
Впервые со дня моего приезда он упомянул Бостон. Я чуть со стула не вскочила от неожиданности, но очень быстро поняла, что это не в последний раз, потому что отец похлеще тети Джейн продолжил расспрашивать меня.
Он хотел знать все-все: о доме, где на уютных диванчиках лежат подушки, занавески всегда подняты, а книги и журналы валяются где попало, о малыше Лестере, о наших веселых играх и вообще обо всем. Только я ни разу не упомянула о маме. Тетя Джейн велела мне никогда не говорить о ней, особенно с отцом. Но что делать, если он сам тебя спросит, прямо в лоб? И вот он так и поступил.
Он мерил шагами комнату все время, пока я говорила, а потом вдруг остановился и посмотрел на меня:
– А как поживает… твоя мама, Мэри? – спросил он. В этот момент словно открылась дверь в другую комнату, откуда градом посыпались вопросы! Когда отец с ними покончил, то знал все: во сколько мы встаем и ложимся спать, чем мы занимаемся днем, про вечеринки, ужины, прогулки на авто и про гостей, которые так часто приезжали повидать маму.
Вдруг отец так же внезапно, как начал, остановился и перестал задавать вопросы. Я как раз рассказывала о благотворительном концерте, который мы устроили перед моим отъездом, и о том, как мама много дней репетировала с молодым скрипачом. Внезапно отец достал из кармана часы и сказал:
– Так-так, Мэри, уже поздно. Ты много болтаешь. Иди спать. Спокойной ночи.
Это я-то много болтаю? А кто заставил меня болтать, хотелось бы знать? Но, конечно, я не могла этого сказать. Это несправедливо. Взрослые могут говорить тебе все что угодно, но ты ничего не можешь сказать им в ответ.
И я ушла спать. А на следующий день отец снова сказал мне только «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи», как делал каждый день с моего приезда. Это единственные слова, сказанные им и вчера, и сегодня.
Но он продолжал на меня смотреть и делал это часто. Я знаю, потому что во время приема пищи и в другие моменты, когда мы находились в одной комнате, я ловила устремленный на меня взгляд. Правда смешно?
Как-то мне и рассказать особо нечего, но, кажется, я должна что-то написать, поэтому поведаю то немногое, что произошло.
Конечно, здесь происходит не так много событий, как дома, то есть в Бостоне. (Я должна перестать называть Бостон домом. Это очень-очень злит тетю Джейн, и, наверное, отцу тоже не нравится.) В общем, здесь мало что происходит, совсем не как в Бостоне, а то, что происходит, не так интересно. Думаю, я и не должна этого ожидать. Я ведь теперь Мэри, а не Мари.
Здесь не бывает чаепитий, ужинов и музыки, красивых дам и воздыхателей с печальными глазами. Боже! Тетю Джейн удар бы хватил, да и отца тоже. Но я бы хотела устроить в гостиной тети Джейн чаепитие, как у мамы, с маленькими пирожными, цветами, с разговорами и со звонким смехом, а потом посмотреть, что из этого выйдет. Конечно, веселье долго бы не продлилось, ведь по соседству венки из волос мертвецов и табличка с гроба. Думаю, гости смогли бы продержаться достаточно долго, пока отец не прогремел бы из библиотеки: «Джейн, ради всего святого, что все это значит?» Тете Джейн хватило бы одного взгляда на одежду, которую носят настоящие люди, чтобы сбежать, зажав уши руками и возведя глаза к потолку. Правда весело?
Хотя что толку представлять себе безумные и невозможные вещи? С тех пор как я приехала, в этой гостиной почти не было сборищ, кроме миссионерского собрания и благотворительного швейного кружка. После заседания дам тетя Джейн целый день собирала нитки с ковра и разглаживала помятые льняные чехлы. Я слышала, как она сказала служанке, что еще долго не соберет швейный кружок, а когда сделает это, они будут шить в столовой, застелив пол простыней, на которую падали бы обрезки ниток. Боже! Как бы я хотела услышать, что бы сказала тетя Джейн, увидев настоящее чаепитие.
Отец не изменился за последние две недели. Он по-прежнему не обращает на меня особого внимания, хотя я и продолжаю ловить его внимательные взгляды, словно он пытается решить какую-то задачку. Мы почти не разговариваем, только пару раз он задал вопросы о Бостоне и маме.
В последний раз я рассказала ему о мистере Харлоу, он так заинтересовался! Я случайно упомянула его имя, и отец сразу же захотел узнать, был ли это мистер Карл Харлоу и знаю ли я, что он давний мамин знакомый. Конечно же, я сразу сказала, что это он и есть и что они с мамой были помолвлены до того, как она обручилась с ним.
На отца было забавно смотреть. Он хмыкнул и сказал, что знает об этом, а потом добавил: «На этом все, Мэри» – и снова начал читать книгу, но не перевернул ни одной страницы. Поэтому не прошло и пяти минут, как он встал и зашагал по комнате, принялся доставать книги из шкафов, а затем ставить их обратно, переставлять всякие безделушки на каминной полке. Затем он повернулся ко мне и спросил, всем своим видом показывая, что ему совершенно все равно:
– Ты же нечасто видишь этого Харлоу?