Элина Витина – Двойное испытание для босса. Сюрприз из прошлого (страница 41)

Волков же… он просто жалкий.

Я жду, что она что-то скажет, но вместо этого она бросает пренебрежительный взгляд на Волкова и непринужденно кивает:

— Там мою пасту принесли, кажется. Не хочу, чтобы она остыла.

Она величественно ведет плечом, а в моей груди разрастается горячая острая гордость за нее.

Она отпустила. Наконец-то оставила все это в прошлом.

Я разворачиваюсь вслед за ней, но в последний момент обращаюсь к Ушакову, который, явно не ожидал, что его обмен сплетнями с Волковым закончится таким фиаско:

— Кстати, я бы на вашем месте не позорился перед Кондрашовым со своими глупыми теориями. Вряд ли Владимир Митрофанович поверит в такой бред, но в крайнем случае я могу и днк-тест ему предоставить, а вас будет ждать суд за клевету. Потому что эти дети мои!

Последнее слово я рычу так, что на их столе позвякивают стаканы и оба мужчины подаются назад в попытке увеличить дистанцию между нами. А вот Диана, наоборот, так улыбается, будто ничего лучше в жизни не слышала и я делаю себе мысленную пометку почаще ей об этом напоминать. Что и она, и дети, только мои. Моя семья.

— Спасибо, — шепчет она, как только мы возвращаемся к своему столику. — Как ты это провернул? Волков… у него же связи!

— У меня тоже, — скромно пожимаю плечами. — Помнишь, я тебе говорил про свою программу? В нашей стране осталось очень много благодарных людей, которые обрадовались тому факту, что я решил не продавать ее заграницу. Очень влиятельных людей…

— Это было…, — она замолкает на полуслове пытаясь подобрать слова. — Великолепно. Этот день просто не может быть еще лучше!

— Спорим? — подмигиваю ей.

— Спорим, — смеется она. — Ничто не в силах перекрыть эйфорию от победы. Ты просто не представляешь сколько я об этом мечтала… Все эти годы я чувствовала себя бессильной и только мечтала о том дне, когда смогу увидеть поражение на лице Волкова.

— О чем еще ты мечтала? — интересуюсь непринужденно.

— О тебе, — говорит хоть с улыбкой, но абсолютно серьезно.

— Отлично. Но в таком случае ты проиграла спор, Диана. Потому что у меня есть кое-что, что все-таки сделает твой день лучше…

Она округляет глаза в притворном ужасе и бросает красноречивый взгляд на мою ширинку:

— Ну не здесь же, в самом деле!

— Люблю тебя, — даже не пытаюсь сдержать веселье.

Интересно, кто-нибудь в истории человечества уже делал предложение руки и сердца во время приступа смеха? Что ж, я не против быть первым.

Раскрываю перед ней коробочку и ослепляю внушительным бриллиантом, за которым гонялся по всей столице. И еще до того как я успеваю задать тот самый вопрос, она подносит ладонь к губам и волнительно шепчет свое “да”.

Эпилог

Поправлю черный галстук Мирона в то время как он бросает нетерпеливый взгляд на свои часы и бубнит:

— Долго они еще собираться будут?

— Церемония все равно не начнется раньше назначенного времени. Осталось буквально десять минут подождать. Я тоже успел соскучиться по нашим девочкам, но мы же с тобой справимся, да?

— Справимся, — гордо раздувает грудь и снова важно подносит запястье с циферблатом к лицу.

Мой сын, конечно, очень способный, а временами так вообще гений, но в свои неполные пять определять время по стрелкам еще, естественно, не умеет. Однако как только он заявил, что хочет “часы как у папы”, я тут же помчался ему за детским “ролексом”.

Поэтому теперь он при любом удобном и не очень случае всех поторапливает, отчитывает за опоздания и с умным видом засекает время.

Вот и сейчас, несмотря на то, что Диана с Миланой еще совсем не опаздывают, он возмущенно следит за тем как ползут стрелки и недовольно качает головой.

— Это наша мужская доля такая, — с улыбкой напоминаю. — Ждать своих женщин, ценить их, любить. И ни в коем случае не ругать.

— Что, даже за опоздание поругать нельзя? — хмурится он.

— Ни в коем случае! — театрально округляю глаза. — Запомни, сын, три самые главные вещи в жизни: женщин нельзя упрекать за опоздания, спрашивать о возрасте и на вопрос не потолстела ли она, всегда отвечать “нет”. Сразу отвечать, моментально.

— Но мама же потолстела! — возмущается он, поняв что за сегодня нарушил мужской кодекс уже как минимум дважды.

Я прикрываю лицо ладонью, но пользуясь тем, что он снова отвлекся на часы, все-таки позволяю себе улыбку.

— Во-первых, твоя мама не потолстела, а… поправилась.

— Какая разница? — недоумевает он. — Она стала больше. И будет еще расти, как мы с Миланой. Только мы вверх, а она вширь!

— Это ненадолго, — я уже буквально смеюсь в голос. — Через полгода она снова вернется к прежней форме. Но даже если не вернется, мы все равно будем ее любить, да? И если она спросит толстая ли она, мы…

— Будем врать! — торжественно заявляет, всем своим видом показывая, что усвоил мой урок.

— Ты чему ребенка учишь? — раздается рядом со мной и я приветствую Хромова, вздыхая с облегчением.

— Ты один что ли? — удивляюсь.

— Сейчас подойдут, — кивает он. — Фоткаются у арки с шарами.

Я хочу сказать что-то еще, но замечаю насупленный взгляд Мирона и проследив за его глазами, возмущаюсь:

— В приглашении чёрным по белому было написано, что все букеты должны быть съедобными!

— Во-первых, не черным, а золотым, — оправдывается Родион. — И не по белому, а по этому, как его… бежевому.

— Этот цвет называется брызги шампанского, — с энтузиазмом делюсь с ним информацией, которую сам узнал только недавно.

— Вот! — он поднимает вверх указательный палец, доказывая свою правоту. — А во-вторых, я думал, что это шутка!

— Представляешь, Мирон? Он подумал, что это шутка! Как тебе такое, а?

Наклоняюсь к сыну с наигранным разочарованием и он полностью копирует мое выражение лица. Правда, в его случае все вполне серьезно и я буквально потираю ладони в предвкушении как он будет отчитывать Хромова, но в этот момент к зданию загса подъезжает белый автомобиль, больше похожий на карету из сказки и мы с сыном синхронно вытягиваемся по струнке, готовясь поприветствовать наших девчонок.

— Красавицы, — протягиваю с придыханием, когда Диана с Миланой выходят из авто.

— И не толстые, — тут же вторит мне Мирон. — И не опоздали совсем и это…., — он смешно чешет затылок, пытаясь вспомнить третье правило мужского кодекса и поспешно добавляет: — И не старые!

— Великолепные. Сногсшибательные. Любимые. Наши.

Я готов продолжать до бесконечности, но когда Диана разворачивается ко мне и подходит к первым ступенькам, у меня начисто пропадает дар речи. Все комплименты, как и мысли в целом, вылетают из головы и все на что я способен — это пожирать ее взглядом.

С голодом. С восхищением. С нежностью. С любовью.

Каждый, мать его, день.

На ней длинное белое платье, которое выгодно подчеркивает фигуру. Совсем не толстую, конечно. Но чуть-чуть изменившуюся.

Вообще-то, все книги о беременности и родах, что я прочел за последние пару месяцев утверждают, что на таком раннем сроке живот еще не должен быть виден, но он, мягко говоря, выделяется.

Заметно выделяется.

Потому что у нас снова будут двойняшки. На этот раз два пацана.

Милана сначала немного расстроилась, что у нее не будет сестрички, но затем я расписал ей все прелести быть единственной девочкой среди трех братьев и она перестала просить нас “все переделать” и смирилась со своей участью. Тем более, что я пообещал ей с детства учить братьев во всем ей потакать и баловать. Буду растить настоящих джентльменов! И мы все вместе сделаем все возможное, чтобы наши любимые девочки чувствовали себя принцессами.

Я двигаюсь навстречу своей женщине, но за пару метров до цели меня перехватывает организатор и пытается сказать что-то про сценарий, тайминг и терпение.

Но я даже не регистрирую ее слова, отмахиваясь словно от назойливой мухи. Ни один человек, ни одна живая душа не сможет больше встать между нами. Ни сегодня, ни завтра, никогда…

Мы потеряли столько лет, что до сих пор каждая минута проведенная врозь кажется мне пустой тратой времени. И судя по тому как крепко Диана меня обнимает, она абсолютно со мной согласна.

— Люблю тебя, — кружу ее на ступеньках и целую, понимая, что никакие силы мира не заставят меня дождаться знаменитое “а теперь жених может поцеловать невесту”.

— И я тебя люблю, — тихо шепчет она и мягко добавляет: — Крепче, Богдан. Держи меня крепче.

— Всегда.