Елин Пелин – Избранное (страница 39)
— Иди один, господин унтер-офицер, — мне с тобой не по пути.
Лисичка быстро продрался сквозь кусты, пересек овражек и поднялся на ту сторону.
— Куда ты, эй! Брось баловать! — в ужасе закричал полицейский. — Что ты делаешь? Хочешь, чтоб я вместо тебя в тюрьму попал? Вернись сейчас! А то плохо придется, слышишь?
— Мне лишь бы самому не сидеть, а другие — на здоровье! — не оборачиваясь, ответил Лисичка и скрылся в лесу, на который пал густой туман.
Полицейский оглянулся по сторонам, словно прося помощи, но кругом не было ни души. Холмы глядели хмуро друг на друга. Лес безмолвствовал. Между кустами, словно окаменевшее стадо, тут и там белели скалы. Вспорхнула крикливая сойка, посмеялась над этим молчанием и улетела неизвестно куда.
Полицейский сел у края дороги и, не зная, что делать, заплакал.
СКВОРЕЦ
Пастушата прибежали бегом на село и сообщили испуганно, что нашли в поле Скворца мертвого.
Был праздник. Стоял погожий, веселый майский день. В корчмах было полно народу, на площади водили хоровод, и новость быстро разнеслась повсюду. Староста принял меры, позвал писаря, лесничего, полевого сторожа. Взяли бумаги, чернил, чтоб составить протокол, прихватили из корчмы понятых и отправились на место происшествия. Хоровод разбежался: девушки, парни, бабы и ребята — все кинулись следом.
Помер Скворец! Вот неожиданность! Он был не здешний. Все его знали, но никому не было известно, откуда он. Появился в селе недавно, играл на гусле[6], пел, веселил народ, терпеливо сносил насмешки, всегда приветливый, улыбающийся. Никому он не был особенно близок, но все к нему привыкли, и эта весть всех поразила и опечалила. Каждому стало вдруг чего-то не хватать, как будто село опустело. Не Скворец помер, а душа угасла, песня оборвалась.
Скворец пришел в село осенью. Весь оборванный, как пугало, раздетый и голодный. Его нашли спящим на лавке перед общиной. Староста стал его расспрашивать, решил, что он подозрительный, и посадил его в подвал общины, с тем чтобы на другой день отослать к окружному начальнику.
И тотчас из маленькой тюрьмы понеслись веселые, живые звуки гуслы.
Мимо проходила Зуза, дочь старого цыгана Мехмела; она остановилась послушать и нагнулась к железной решетке окошка.
— Эй, ты! Чего туда забрался? — наивно спросила она парня, в котором, по-видимому, узнала соплеменника.
— Так. Посадили меня, — ответил музыкант и, отложив гуслу в сторону, вдруг засвистел, как соловей, высоко, звонко, заливисто. Потом залаял собакой, запищал, как скворец.
Девушка, засмеявшись, прижалась лицом к окошку, чтоб лучше разглядеть. Из общины вышел староста.
— Чего тебе здесь надо? — строго спросил он цыганку.
— Да слышу — в подвале скворец свистит, дай, думаю, послушаю…
— Я славного скворца поймал, посмотрим вот, что за птица.
Цыганка выпрямилась, помолчала, потом вдруг простодушно, умоляюще промолвила:
— Господин староста, выпусти его. Выпусти Скворца. Он — хороший.
— Из ваших, что ль? — усмехнулся староста.
— Из наших, из ваших ли, того не знаю, а только выпусти его, выпусти, господин староста.
Зуза изогнулась, как пружинка, протянула руку и погладила старосту по рукаву, устремив на него детский взгляд своих черных глаз.
— Выпусти его, господин староста. Выпусти Скворца!
В это время Скворец заиграл на гусле. Проходившие мимо крестьянин и крестьянка остановились рядом со старостой.
— Выпусти, господин староста. Выпусти Скворца, — продолжала Зуза. — Завтра свадьба у моего брата. Пускай он придет, поиграет.
— А коли сбежит? — спросил староста.
— Коли сбежит, меня посади. Я за него три года отсижу, — пошутила Зуза и опять начала просить.
У старосты было доброе сердце. Немного подумав и с удивлением поглядев на Зузу, он выпустил арестованного.
Так и прозвали того парня Скворцом.
Зуза привела его к отцу своему в корчму. Дед Мехмел угощал своих гостей-цыган, собравшихся из окрестных сел на свадьбу его сына. Скворец сел в сторонку и заиграл на гусле. Деду Мехмелу понравилось; он подозвал Скворца, поднес ему чарку, усадил рядом с собой, чтоб играл. Зуза постояла в дверях, поглядела и ушла.
Цыгане гуляли всю ночь, и всю ночь Скворец играл им. В корчму набралось много крестьян, принявших участие в общем веселье. Скворец без устали забавлял пирующих: пел соловьем и скворцом, кричал перепелом, сойкой, сорокой. Он всем пришелся по нраву; все на него дивились и радовались. Улыбка, не сходившая с его физиономии, открыла ему двери ко всем сердцам.
На другой день началась цыганская свадьба, длившаяся целую неделю. Гремели барабаны, заливались зурны, вился хоровод. Скворец со своей гуслой творил неслыханные и невиданные чудеса. Все село сбегалось смотреть и слушать.
Когда пиршество кончилось, музыканты, прибывшие из другого села, взяли Скворца с собой и поехали по свадьбам в соседние села. Но через месяц он вернулся, и дед Мехмел, корчемный завсегдатай, стал всюду таскать его с собой, чтоб он играл ему.
Вскоре сын деда Мехмела поссорился с отцом и ушел из дому, переехал с женой в ее родное село. Тогда старик взял Скворца к себе — помогать в кузне и играть для него по корчмам.
С тех пор как Скворец — оборванный, с бледным лицом, курчавой, колечками, шапкой волос на голове и доброй улыбкой на лице — остался в селе, его гусла не умолкала. Он уж не прятал ее в кожаную сумку, висевшую через плечо, а прицеплял к петлице, возле своего молодого певучего сердца.
В кузнице деда Мехмела было немного работы: наточить топор, поправить кочергу либо еще что — только и всего. Мехмел даже перестал ходить туда. Работали Скворец и Зуза. Зуза раздувала мехи, вертела точило, а Скворец бил молотом.
По вечерам, когда дед Мехмел уводил Скворца в корчму, а Зуза оставалась одна, ее охватывала тревога. Но она уже не шла, как прежде, побродить по селу или поболтать с кем из подруг, а садилась на порог кузницы, строгая, задумчивая, и ждала. Если же дед Мехмел и Скворец задерживались, шла в корчму, звала их и уводила домой.
Как-то Зуза сказала Скворцу:
— Перестань шататься с отцом по корчмам, слышишь? А то зелья наварю. Отравлю тебя!
Скворец взглянул на Зузу с испугом. В глазах ее горели злые огоньки.
— Как же мне быть? — спросил он. — Не стану слушаться отца твоего, так он меня выгонит.
— Пускай выгонит.
— Тяжко мне будет без тебя, Зуза.
Она улыбнулась, сверкнув белыми зубами.
— Я уйду с тобой, — сказала она решительно и нежно обвила его шею руками.
Тут вошел дед Мехмел, на этот раз не пьяный.
— А-а-а, вот как? — закричал он. — Скворец, пошел вон отсюда. Чтоб духу твоего здесь не было!..
И указал ему на дверь.
Скворец, смущенный, испуганный, выскочил наружу. Зуза пошла за ним.
— А ты стой! — крикнул отец. — Зарежу!..
И он втолкнул ее назад, в кузницу, потом вышел и запер дверь.
С той поры Скворец исчез. Исчезла и Зуза: отец не выпускал ее из кузницы. Целых две недели продержал ее взаперти. Пищу и воду подавал через маленькое окошко со двора. Зуза молча терпела.
Наконец, решив, что все кончилось, старый цыган выпустил ее.
Зуза вся потемнела. Лицо ее поблекло, черные глаза погасли, улыбка пропала. Она нигде не показывалась, не встречалась с подругами, не участвовала в хороводе, не пела и не заходила в корчму за отцом.
По вечерам видели, как она стоит, прислонившись к двери кузницы, — задумчивая, устремив глаза на запад, туда, где средь пылающих над горами облаков заходило солнце. Позади них, словно из какой-то страшной кузницы, так и пышет огонь. Зуза, не отрываясь, глядела на закат, и в душе ее пылал такой же огонь. Так простаивала она допоздна, пока совсем не стемнеет, и потом уходила молча к себе.
Как-то вечером дед Мехмел не застал дочери дома. Пошел искать ее, обошел все село: Зузы нет как нет, и никто ее не видел.
Разнесся слух, что Зуза сбежала. Дескать, пришел Скворец и увел. Старый цыган заявил в полицию. Всюду искали: ни ее, ни Скворца нигде нету.
Только через месяц привел Зузу жандарм. Нашли ее в одном дальнем селе. Она всюду бродила — искала Скворца. Пришла обессилевшая, голодная, измученная, оборванная, босая. Не узнать. Только огненные черные глаза — прежние.
— Я Скворца искала. Жить с ним хотела. А он, убей его господь, как сквозь землю провалился. Забыл меня, бросил, — сказала она отцу и больше не проронила ни слова.
Прошло порядочно времени, и эта история позабылась. Но вдруг недавно, с неделю тому назад, среди ночи послышались звуки гуслы. Печальный напев ее облетел все село, проплыл по всем улицам.
— Это Скворец был, не иначе, — толковали на другой день крестьяне. — Ох, и до чего же играл жалобно.