Элин Альто – Трещины и гвозди (страница 57)
Но Адрия так и не усвоила все эти правила, только их скупые обрывки. Запомнила, что слабость нельзя выставлять напоказ, нельзя верить в нее и даже допускать ее существование. Этого оказалось достаточно, чтобы выживать. День за днем обрастать толстой шкурой и наращивать на шкуру стальные шипы – попробуй сказать, что так не задумано. Попробуй добраться до правды за частоколом и отыскать ответы, в которых будто может быть смысл.
Что отцу не нужна дочь.
Что хулиганов в школе привлекает сопротивление.
Что боль бывает приятной.
Но главная правда в том, что Адрия вовсе не сильная. Она не чувствовала себя сильной никогда, лишь нагоняла из самых темных закоулков собственных страхов уверенности, возводила крепость, за которой оказалась дыра. А улыбаться было поздно. Поздно было внушать себе, что жизнь – аттракцион, и судьба вложит тебе в руку счастливый билет. Ведь Роудс видела, как мало нужно людям, чтобы вцепиться в другого, чтобы под веселый праздничный гул толпы наметить на нем жирную мишень и отыграться своими слабостями на чужих. А Адрия так не хотела быть мишенью. Три из десяти, если доведешь Роудс до ругательств. Шесть из десяти, если дело кончится дракой. Девять из десяти – горючие слезы ценой в девичье сердце.
Теперь же они попали в самое яблочко.
Если жизнь и аттракцион, то аттракцион с метанием ножей.
А показное сопротивление, так привычное Адрии с далекого детства, – только возможность усугубить ситуацию. Ведь другая правда в том, что трудности не всегда закаляют, то, что делает тебя сильнее сегодня, завтра может убить. Лишнее движение – и нож вонзается в грудину, которая так и застывает на вдохе. И для правды уже не остается никаких шансов.
– Мне страшно, – говорит Адрия и чувствует, как дрожит нижняя губа, а слезы вот-вот вновь покатятся по щекам, питая ее боль – отравленную почву, на которой выросло так много обид.
– Я знаю, – отвечает Мартин. – Мне тоже.
Адрия смотрит на него и ненавидит себя за то, что хочет довериться ему. Потому что себе она уже не доверяет. Адрия не верит, что у нее есть шансы.
Но она оказывается в машине Мартина Лайла и дает шанс ему, дает шанс себе – впервые поверить, что кто-то жалеет о брошенном ноже и заслуживает искупления. Тем более что кроме этого шанса у нее ничего больше нет. Только шанс. И только правда.
– Пойдешь со мной? – тихо спрашивает она, надеясь, что Лайл не услышит вопроса вовсе, что он затеряется где-то за шумом двигателя, скрипом колес по асфальту или гулом чужих мыслей.
Но Лайл слышит все.
– Да, – отвечает Мартин. Пикап останавливается на парковке, шум двигателя затихает, и они не выходят из машины еще несколько минут, ожидая, пока Адрия решится.
А потом, когда она наконец заставляет себя поверить в свой шанс, растерянные и сбитые со всех своих ориентиров, вдвоем они входят в полицейский участок.
Еще прежде чем Адрия отворяет дверь дома, она слышит, как знакомые грозные голоса сотрясают стены ранчо. Привычное запустение и тишина, не считая нервного собачьего лая, сменяются грязными ругательствами и проклятиями. Кричит в основном Аманда:
– Черт бы тебя побрал! – Тетя не сдерживается в эмоциях, и ее голос буквально звенит: – Ты можешь сделать хоть что-то?!
– Я сделал достаточно. – Адам не так эмоционален, пусть и говорит гораздо громче обычного. – Отсидится, поймет больше. Может, и ты поймешь.
Адрия догадывается, что разговор о ней, но все же раскрывает входную дверь, не имея ни достаточного количества сил, ни желания выслушивать все это дальше, оставаясь сторонним наблюдателем. В конце коридора Аманда грозно нависает над кухонным столом, упираясь в него ладонями, а Адам облокачивается на стену, сложив руки на груди.
Они замечают ее не сразу, поэтому Аманда вновь скалится родному брату в ответ:
– Такого ты ей желаешь? Не заметила, чтобы ты что-то понял, когда вышел! Много тебе это дало?!
– Я, по крайней мере, не прохлаждался здесь все это время, строя из себя мать Терезу.
Адрия не видит лица отца, но слышит в его голосе острое пренебрежение, которое задевает и режет ее где-то внутри. Но слишком вымотанная этим днем, допросами детектива и своими эмоциями, она лишь шагает вперед, из полутьмы коридора ступая в свет кухни. Аманда собирается высказать что-то еще, но замечает за спиной Адама племянницу и меняется в лице.
Адрия встречает ее взгляд вымученным кивком, который больше выглядит так, будто на пару мгновений ей становится невыносимо тяжело держать собственную голову, и та резко падает вниз. Не дожидаясь слов ни тети, ни отца, она заговаривает первой, желая прервать бессмысленные баталии:
– Я была в полиции, – тихо звучит ее голос. – Рассказала им… Всякое. И Мартин рассказал.
Не особо задумываясь, говорит ли о чем-то Адаму или Аманде это имя, она продолжает:
– Они будут проверять все обстоятельства. Все, что произошло ранее. Соцсети, то видео и все, – Адрия устало вздыхает, – прочее.
Аманда изучает племянницу растерянным взглядом, а Адам оборачивается, по своему обыкновению глядя будто бы сквозь нее. Если эмоции тети написаны у нее на лице черным по белому, то понять, что в этот момент думает Адам Роудс, та еще задача. Но Адрия даже не пытается ее решить, она неловко пожимает плечами, как бы оканчивая свою речь беззвучной фразой: «Как-то так».
– Ты сотрудничаешь с копами?
Его вопрос звучит будто бы вырванным из совсем других обстоятельств, других условий, в которых над его дочерью не нависает угроза уголовного преследования. Словно это вопрос о том, болеет Адрия за одну футбольную команду или другую.
Адри резко хмыкает на выдохе. Адаму вновь удается полоснуть где-то глубоко внутри нее, но теперь эта боль кажется такой далекой и ненастоящей, что даже не заслуживает внимания. Фантомная боль от несуществующей конечности, которой ее давно лишили. Или, скорее, ее никогда и не было.
Аманда гневно вскрикивает на брата:
– Не смей качать здесь свои тюремные правила! Адрия права!
– Она выставляет себя на посмешище, – рычит Адам Роудс, вновь обращаясь к сестре, будто Адри в этой комнате и вовсе нет.
– Она защищает себя! Это то, чего не можешь и не будешь делать ты!
– Я не защищаю тех, кто не может защитить себя сам, – холодно отрезает он.
– Ты вообще ничего не делаешь, – точно бешеная кошка, Аманда вся напрягается, шипит слова, а затем надвигается на Адама. – Только и прячешься в своей псарне, а потом приходишь сюда учить нас жизни, черт тебя дери! Если не можешь и не собираешься сделать хоть что-то, хотя бы не мешай!
Несколько долгих секунд они сверлят друг друга взглядами. Аманда щерится, застывая в метре от брата. Адрия так и стоит посреди коридора, безмолвно глядя на разворачивающуюся сцену.
Наконец Адам отвечает:
– Ранчо я не продам. Можешь возиться с Адрией сколько тебе вздумается, нянчиться, играть в дочки-матери. Но я и не подумаю раскошеливаться только из-за того, что она вляпалась в проблемы.
– Пошел ты, – шипит Аманда. И Адам, слабо качнув головой, действительно уходит. Аманда с Адрией наблюдают, как он отталкивается от стены, не удостаивая дочь и взглядом, а затем уходит в гостиную и под скрип половиц неспешно скрывается на втором этаже.
Аманда резко опускается на кухонный стол, точно надламывается какая-то ее внутренняя опора, но не желая показывать этого, она скрывает лицо за ладонями.
Адрия так и не шевелится, пытаясь нащупать внутри собственные реакции, чувства или эмоции в ответ на слова Адама, но не находит ничего. Только пустота звенит внутри, и на этот раз эта пустота кажется не выжженной и безжизненной, а умиротворяющей. Как в тихой комнате, где никого нет и ничего не происходит, так и в отношении отца в душе Адрии безупречно тихо. Ни страха, ни сожаления, ни обиды или даже злости – все будто бы вымыло еще раньше, и теперь впервые Адрия глядит на бесконечное ничто, пытаясь осознать его объем и суть.
Она чуть хмурится, медленно поднимая взгляд от пола, и наконец замечает, как тело Аманды судорожно вздрагивает, а тихие-тихие всхлипы едва различаются в тишине дома. Недолго думая, Адрия проходит в глубь кухни, медленно оседает на стул и кладет ладонь на спину тети. А затем упирается лбом в плечо Аманды и застывает, не находя в себе сил ни пошевелиться, ни разорвать касание.
Вместе они еще долго сидят на кухне, неспособные найти нужных слов друг для друга, но лишь чужого присутствия рядом оказывается достаточно.
Глава 44
– Что делаешь? – Мартин опускается на диван в гостиной рядом с Итаном, и младший брат поднимает на него серьезный взгляд. На столике перед ним разложены электронные и механические детали и куски пенопласта, а телевизор на фоне вещает что-то про типы конструкций воздушных судов.
– Я делаю новую модель планера, – деловито отвечает Итан, возвращается к нескольким пластиковым деталькам и соединяет их тонким слоем клея. Под клеем предусмотрительно разложена старая газета, а на газете для безопасности уложен еще и картон. Итан щепетилен, как и всегда.
– Как назовешь?
– Де Хэвилленд DH-106. – Он хмурится, а затем оглядывает стол в поисках еще одной детальки. – Коммерческое наименование «Комета».
Мартин выдает мягкую улыбку. За последние недели, когда по совершенно кривой и скользкой дорожке его жизнь свернула куда-то не туда, он и забыл, что его младшему брату свойственна такая нелепая серьезность. Та серьезность, которой порой не хватает взрослым. Всем этим людям в костюмах и при больших должностях и званиях – тем, кто принимает важные решения, но едва ли осознает, насколько эти решения судьбоносны.