Элин Альто – Трещины и гвозди (страница 49)
Глава 36
– Тебе не помешало бы расслабиться. – Чарли склоняется над кухонным столом, заваленным бутылками пива и чипсами, и выуживает себе пачку покрупнее.
Мартин отхлебывает пива, наблюдая, как люди снуют туда-сюда по его дому, прибывая и прибывая. Добрую четверть этих лиц Мартин и видеть никогда не видел, но так и проходят школьные вечеринки, в этом и есть смысл – наполнить дом людьми, на которых тебе все равно, что бы они ни изображали, что им все равно на тебя. Кто-то машет ему из конца коридора, и Лайл скупо кивает. Чужое приветствие глушит музыка, а это значит, что и от Мартина не требуется никаких слов. В этом несомненный плюс тусовок – никто не ждет особых разговоров.
Чарли хрустит чипсами, следуя за взглядом Мартина:
– Народу куча. Без понятия, кто все эти люди, но, твою мать, это рискует стать вечеринкой года.
Лайл еще не определился, рад этому факту или не особо. Если бы отец был в Рочестере, он бы никогда не позволил провести тусовку дома, но мать не пришлось уговаривать долго – только проинформировать. Она быстро договорилась с сестрой и уехала вместе с Итаном, не задавая лишних вопросов. Должны же в неполных семьях быть какие-то плюсы, например, тот, что мать в одиночку неспособна справиться со старшим сыном, и старший сын имеет право этим воспользоваться.
Мартин оборачивается к Чарли. Это он предложил устроить тусовку в честь начала учебного года, но Лайл сам отдал на откуп толпе старшеклассников родительский дом. Все остальное произошло само.
– Том запустил какую-то дебильную рассылку, – произносит Мартин.
– Знаю, ты вообще в курсе, что он берет по двадцатке за вход?
Мартин кривится. Перспектива побираться ему не нравится, но после одной такой вечеринки в прошлом году он купил себе новые кроссовки. С деньгами последнее время было так туго, что даже лишние триста баксов пришлись бы кстати.
– Бро, – Чарли пихает его под бок. – Точно тебе говорю, тебе надо расслабиться.
Он суетится и шарится по карманам, а потом потряхивает в воздухе полиэтиленовым пакетиком с несколькими таблетками:
– Это тебе поможет.
Мартин прокатывается по другу холодным взглядом:
– Убери.
– Брось, ты все равно забил на соревнования.
– Убрал, – рычит Мартин, и Чарли отступает.
– Ладно, ладно, – он запихивает пакетик обратно в карман и поднимает руки. – Между прочим, эта штука нарасхват, если вдруг передумаешь, знаешь, где меня искать.
Чарли хватает чипсы и уходит, теряясь в толпе. Мартин остается в кухне один, но ненадолго – тут же врываются галдящие футболисты в поисках выпивки и задорно приветствуют его, зазывая в гостиную, чтобы кое с кем познакомить. Лайл неохотно отлипает от кухонной стойки и следует за ними, только сейчас наконец решая для себя, что вечеринке быть. В конце концов, это его выпускной год, и он имеет право насладиться им в полной мере, пока не вступит в полноценную взрослую жизнь, перспективы которой весьма туманны.
В гостиной Энтони Лоуренс, корнербек футбольной команды, пихает в сторону Лайла симпатичную белокурую девчонку в облегающей юбке и заявляет, что это его кузина из Калвера[15] и сегодня она приехала посмотреть, как умеют веселиться в Рочестере. Мартин криво улыбается и кивает Энтони, принимая ставку.
А потом выкручивает музыку на максимум и, наконец, вживается в роль хозяина вечеринки. В единственную роль, которой его еще не лишили.
К десяти вечера тусовка набирает обороты – разгоняется до дребезжащих пульсаций в висках музыка, звучит со всех сторон хмельной смех, звенят вместе с битыми бокалами пара рамок с семейными фотографиями со стены. Едва ли Мартин обращает внимание – только замечает, как стекло рамки разлетается в стороны, и несколько человек отпрыгивают, уворачиваясь от осколков. Потом какие-то девчонки сами находят веник, сами убирают все, а одна, с особенно виноватым видом, даже приносит ему фотографию из рамки – на ней мать с двумя сыновьями во время поездки в Диснейленд. Мартин там уже слишком взрослый, чтобы радоваться Микки Маусам, Итан – слишком маленький, чтобы оценить всю прелесть. Но мать выглядит на фотографии счастливой, и Мартин как можно скорее хочет избавиться от этой фотографии. Он вмиг переключается с белокурой кузины Энтони на девчонку с фоткой, вяло догадываясь, что это она случайно разбила рамку и теперь мучается ужасным чувством вины. Лайл находит это интересным.
Он заводит разговор, чтобы еще пятнадцать минут она говорила о том, как ей жаль, как неловко, и что она обязательно купит завтра новую рамку.
Мартин слушает ее вполуха, вместе с пивом смакуя ее стыдливость.
Но когда девчонка выдыхается и, кажется, ищет новый повод, в чем себя обвинить, внимание Мартина перехватывают. Томас выскакивает из толпы, усиленно жестикулируя:
– Бро, ты не поверишь.
Мартин напрягается, потому что такое «не поверишь» редко заканчивается чем-то хорошим.
– Ты должен это видеть!
И Томас тащит его на задний двор, где под ночным небом разгул набирает еще большие обороты.
Когда Мартин с Томасом приближаются, вокруг стола с настольным теннисом уже собралась толпа. Мартин чует неладное, но гасит беспокойство и пробирается сквозь зевак под задорные комментарии Томаса:
– Она сделала его уже дважды! Совсем чокнутая! Мы подняли ставки до пятидесяти!
Мартин не задает вопросов, не спрашивает, не интересуется. Он уже знает – кто. Наконец, увидев ее, Мартин чувствует, как сердце пропускает удар. Колготки в крупную сетку, рваные джинсовые шорты поверх, короткая черная футболка с безобразным принтом и целая россыпь железных гремучих браслетов на тонких запястьях. А еще эта чертова подводка – ее боевой окрас, жирный черный росчерк вокруг глаз, который придает взгляду агрессии. Агрессии и отчаянности.
Адрия не замечает его, увлеченно целясь шариком для пинг-понга в пустые стаканы. На другом конце стола Чарли давится пуншем, стало быть, проиграв предыдущую партию.
Вмиг Мартина одолевает целый ураган чувств – от раздражения до язвительной ревности, от краткого обжигающего восхищения до щемящего сожаления. Он застывает на месте, разглядывая Роудс и пытаясь убедить себя, что не рад ее здесь увидеть. Убедить, что не изнывал последние недели, когда она не отвечала на его сообщения. Убедить себя, что не думал о ней все чертово лето. Убедить, что она не застала его врасплох уже дважды этой осенью, вцепившись в губы и выжрав все живое изнутри. Убедить себя, что он не сам в этом виноват.
Теперь она приходит на его вечеринку и забирает последнее, что у него есть.
И эта мысль странным образом ощущается Мартином как облегчение.
Может быть, он бы отдал Адрии больше – отдал за то, что забрал. Отдал, потому что сожалеет.
Но он не может сказать всем этим людям, что сожалеет, не сможет сказать и ей. Поэтому он просто отступает от стола и уходит обратно в толпу, оставляя Адрию на вершине ее скверного триумфа. На пьедестале, с которого теперь ее мечтают сорвать сотни старшеклассников, чтобы повторить тот трюк, который однажды пьяным вытворил Мартин. Только теперь ставки растут, градус повышается, теперь Адрия Роудс не просто девчонка, которая прослыла на весь округ чокнутой, шлюхой, дочерью уголовников. Теперь она та, кто не отрицает этого и подтверждает каждым своим шагом. Шагом в пропасть.
И Мартину Лайлу на удивление больно.
Он настигает ее позже, когда Адрия выигрывает последнюю, третью партию и скалится паре девчонок в гостиной, нарываясь на конфликт.
Мартин теснит тех девчонок, заявляя, что их искал Томас, и остается с Роудс наедине. Какую из реакций выбрать, он по-прежнему не знает, поэтому первым вперед прорывается раздражение:
– Что ты здесь делаешь?
Адрия пожимает угловатыми плечами, болтая в стаканчике пунш:
– Меня позвал Чарли.
– И с каких пор ты ходишь по вечеринкам вместе с Чарли?
– С тех пор как ты стал таким страшным занудой, – Роудс корчится, небрежно отворачиваясь от Мартина.
Он хочет отреагировать резко, рявкнуть ей в лицо, заявить, что она зазналась, но Адрия его опережает. Она не собирается задерживаться возле Мартина и разворачивается, но перед тем как уйти, вспоминает о чем-то, шарится по карманам и извлекает на свет мятую двадцатку.
– Чуть не забыла, – Адри злорадно улыбается. – Это тебе. За вход.
С этими словами она пихает мятую купюру Мартину за ворот футболки и оставляет его.
Лайл вспыхивает, но горит уже один – горит в пустоте, не зная, что лучше: потухнуть или сгореть дотла так, чтобы больше не жгло. Он так злится на себя – за свои нелепые попытки одернуть ее, привести в чувство, когда ей этого не нужно. Тем более, когда он сам привел ее к этому – подвел к обрыву и столкнул с него, закрыв глаза, чтобы не видеть последствий. Так он сделал. А теперь последствия маячат у него перед глазами, царапают, дерут кожу, и отчего-то он не чувствует себя победителем. Только жертвой. Ощущает, как вновь и вновь Адрия прокатывается по его эго, чтобы восстановить, нарастить собственное. А он снова и снова плетется за ней, как безродный пес, надеясь в глубине души, что его простили.
Мартину не нравится новая Адрия – не нравится эта рваная линия шорт, черные вызывающие круги под глазами и манера разговаривать с высоты всех предрассудков. Ее сумасшествие могло бы очаровывать, если бы не пугало. А его пугает Адрия – пугает, как далеко она готова зайти, чтобы заполнить черную дыру внутри. И Мартин не знает, что делать, потому что в этой черной дыре он пропадет. Потому что у него нет ни сил, ни воли, ни желания отстраниться, остановиться, когда она вновь призовет его, чтобы выгрызть внутри что-то живое. Он придет. Как пришел в грязном переулке, как пришел после. Только она решит, когда это случится. Мартин больше ничего не решает и знает это.