Элин Альто – Трещины и гвозди (страница 51)

Это она вложила в ладонь Сары Лойс две круглые таблетки за углом гостиной.

Это она отдала Шону товар, криво усмехаясь в тени заднего двора.

Это она сказала Джессике Бенсон, что «дрянь зачетная, обращайся».

Это она… Она очень подходит на эту роль.

Только если бы не одно «но».

Это все ложь.

Вот только кто станет разбираться?

Пчелиный улей жужжит, выполняя свою работу, и правда не всегда входит в их компетенции. Адрия не наивная дура, чтобы надеяться на честность. Когда ее сажают в полицейскую машину, она умирает где-то внутри, погибает в свете красно-синих огней, но все еще чувствует и видит лица тех, кто провожает ее взглядом в последний путь. Синтия, Джессика, Шон и еще множество людей, в чьей крови найдут химию, в один голос подтвердят, что Адрия Роудс принесла на вечеринку наркотики.

Когда двадцать школьников жалостливо опускают глаза в пол и утверждают, что совершили ужасную ошибку, им верят. Когда у них спрашивают, кто позволил им совершить ошибку, они отвечают. Отвечают почти хором, указывая на человека, кого удобнее всего номинировать на эту роль, потому что кандидатуры лучше не сыскать. Тем более что первую костяшку домино уже толкают, когда из сумки Адрии извлекают пакет на глазах у стольких свидетелей. Остается дело за малым – подтвердить. И красивый ровный ряд костяшек осыпается по инерции, по законам физики и законам выживания – или ты, или тебя.

На этот раз «тебя».

На этот раз, как и всегда.

Адрия роняет голову на руки и давит ладонями на глаза до тех пор, пока перед взором не заискрят точки, а прикосновение не станет болезненным. Единственное, чего она хочет, – открыть глаза и обнаружить себя в другом месте. Не в этом. Оказаться там, где тепло и темно, где никто не будет знать, как ее зовут, кто она такая и как с самой вершины злорадного удовольствия она упала на самое дно. Как глупо ее триумф оборачивается поражением. Пачкой свидетельских показаний, в которых черным по белому прописано, что Адрия Роудс – преступница.

Все, чего хочет Адрия, – темноты и тепла. Но слезы снова бегут дорожками вниз, и она трет уже лицо, размазывая по щекам соленую влагу вместе с чернильными следами подводки.

Так проходит почти сорок минут.

Ее оставляют одну – дожидаться прибытия официального представителя, пока где-то в соседних комнатах трезвеющие школьники с мутным взглядом и дрожащим голосом рассказывают о том, что Адрия Роудс виновна. Рассказывают наверняка про все – озлобленность, оскорбления, драки, про каждый случай, который можно будет внести в досье и дополнить картину. Все так заняты и озабочены этими деталями, что никто не спешит послушать ее саму. Одиночество в стерильном кабинете наполняет пустотой сердце Адри – ее никто не собирается слушать. Ее слова так же бессмысленны, как медицинское освидетельствование, – в ее крови не нашли ничего особенного, но уже достаточно нашли в ее сумке. Разве этого мало?

К тому моменту, когда дверь распахивается и кто-то входит, Адрия уже не поднимает головы – только впивается взглядом в неприветливый металл стола, вспоминая, что похожие столы стоят в комнате для свиданий окружной тюрьмы штата Индианы. Что ж, пришло ее время узнать о другой стороне, о том, что находится за бесчисленными дверьми комнаты свиданий, увидеть, что за место однажды забрало у нее отца, а потом и мать.

Это так иронично. Адрия беззвучно усмехается в железную поверхность пустой ухмылкой, за которой нет ничего. Ни злости, ни печали, ни триумфа. Ничего.

– Адрия, к тебе пришли. Мы можем начать, – голос детектива Тернера звучит так знакомо, будто Роудс знает его не несколько часов, а уже много лет. Будто она уже оказывалась в этой комнате не один раз, и каждый раз этот голос звучал одинаково – сухо, звонко, с неуловимыми нотками издевки. Или ей кажется?

Адрия поднимает голову и замечает в дверях свою тетю. Что-то еле живое внутри шевелится, противясь увиденному, – лучше бы не она, лучше бы не с ней. Аманда не заслуживает того, чтобы ее вырывали в полицейский участок в три часа ночи, заявляя, что она не справилась с племянницей.

Адрия знает, что она пыталась.

Просто все не так просто. Просто то, что Адрия приняла за спасение, оказалось ее погибелью, но как это объяснить?

– Аманда, – в голосе Адри сквозит стыд, и она не пытается его скрыть. Она не может сказать ничего больше и только глотает вновь накатившие слезы.

Тетя медлит в дверях, и Адрия сразу узнает эту медлительность – антидепрессанты, смешанные с успокоительными. Не лучшая кондиция, в которой можно оказаться в полицейском участке по делу о наркотиках. Это тоже иронично.

Аманда занимает место рядом с племянницей, и Адрия больше не решается смотреть на тетю – видеть, как та измучена последними месяцами, как вымотана своими проблемами и накатывающей депрессией. И как необходимость быть в этой комнате выматывает ее еще больше.

«Я не виновата», – хочет произнести Адрия, но знает, что поверить будет непросто. После всех побегов, всех слез, после Кентукки и переделок, в которые попадала Адрия, она сама сомневается в собственной невиновности. В конце концов, сколько бы еще времени свободного падения вниз ей бы понадобилось, чтобы прийти к тому, в чем ее обвиняют сегодня?

Адри не хочет этого знать. Она едва обращает внимание на детектива, который раскладывает на столе бумаги и произносит:

– Итак, Адрия. Сверток с таблетками в сумке и богатая история нарушений в школьном досье – недурно. Начнем?

Начнем.

Но на самом деле все начинается уже давно. Лет в девять. Когда Адрия впервые набирается смелости, чтобы дать сдачи школьному хулигану, и с такой злостью пинает его стул, что не рассчитывает силы, – мальчишка буквально переворачивается, приложившись головой о парту. Тогда ее впервые называют дикой, и тогда ее впервые отказываются выслушать. Но именно тогда в глазах остальных Адрия становится угрозой – потенциально опасным элементом, который привлекает внимание, но которого стоит опасаться.

От всех опасных элементов рано или поздно стоит избавиться. И от нее избавляются.

Адрия не оборачивается к Аманде, не смотрит на детектива, только утопает глубже в чернильном нечто, впиваясь ногтями в тонкую кожу ладоней так сильно, чтобы в коем-то веке не отвлечь себя физической болью от боли внутренней, а просто почувствовать боль. Потому что внутри так пусто и холодно, что Адрии ужасно страшно. Страшно, что она не сможет сказать ничего в свое оправдание, потому что многое уже сказали другие. Другие, среди которых она никогда не станет своей, для которых она всегда будет диковинной штучкой – испорченной игрушкой с целой россыпью ярлыков, за которые так удобно дергать.

Шлюха.

Дочь уголовников.

Чокнутая.

Дикая.

Преступница.

Адрия Роудс чужая, и как чужую ее изгоняют прочь, чтобы она никогда больше не смогла почувствовать себя уверенной, будто она сможет выжить без остальных. Не сможет, если они все вместе выступят против. И когда это происходит, Адрия знает, что не справится со всеми. Становится не особо важным, кто именно подкинул в ее сумку пакет, Адрия догадывается, но это не имеет смысла – смысл имеет лишь то, что, как единый живой организм, они все приняли одно решение. Решение уничтожить ее. И, слушая детектива Тернера, Адрия искренне верит, что у них получится.

Глава 39

Тенью петляя по коридорам полицейского участка вслед за Амандой, Адрия молчит. Знает, что должна сказать что-то, но все, что смогла, она крайне скупо и неубедительно уже рассказала на допросе. Потом она долго слушала, как Аманда тихо рассказывала о том, кто воспитывает юную Роудс, и как детектив спрашивал, как так вышло, что семнадцатилетняя девчонка отбилась от рук вместе с пакетом запрещенных веществ в сумке. Он не то чтобы особо удивлен – яблоко от яблони ведь не далеко падает, а яблоня Роудсов червивая от самых корней.

«Вы были в курсе, что у Адрии проблемы?» – спрашивает детектив, и Адрия окатывает его ледяным взглядом.

Был ли хоть кто-то не в курсе, что у нее проблемы? Ведь у таких, как Адрия, проблемы – обязательная часть жизненного сценария. «Чего еще было ожидать?» – вновь иронично и с холодной отрешенностью думает она, прямо посреди разговора замолкая и на все дальнейшие вопросы отвечая лишь «да», «нет», «наверное».

Вырываясь из полицейского участка в свежую прохладу улицы, Адри глубоко, но тихо вздыхает, боясь потревожить сосредоточенное молчание тети своим присутствием. Следуя за Амандой к машине, она мечтает только о том, чтобы пропасть. Не садиться внутрь, не говорить больше ничего, чтобы ее больше не видели.

Но ее замечают, и замечает она – как с другого конца парковки Мартин Лайл быстро приближается, решительно огибая полицейские седаны. Адрия встречает его пустым взглядом, пока тетя скрывается в салоне машины.

– Как ты? – еще за несколько метров до приближения суетливо заговаривает Мартин.

Адрия смотрит на него с непониманием ребенка, которого просят решить логарифмическое уравнение.

– Какая разница? – произносит безэмоционально.

– Они предъявили обвинение? Вы сообщили адвокату?

Адрия улыбается, потому что Лайл похож на персонажа из нелепой детективной драмы, которые крутят по телевизору, и потому что это действительно смешно. Она молчит.

– Адрия, это важно! – Мартин приближается к ней, но она отстраняется от него с холодной небрежностью. Он принимает эти правила и остается на месте. – Что бы ни сказали, тебе нужен адвокат, он поможет сделать все правильно.