Элин Альто – Трещины и гвозди (страница 42)
– Я покажу тебе, как надо веселиться, детка, – парень сально улыбается, извлекая на свет голубую пилюлю. Адри нравится голубой. Цвет неба.
Но все, что происходит дальше, ей не нравится.
Пилюля оказывается у нее во рту вместе с языком Джима, и сложно сказать, что из этого хуже. Хуже ли то, что ей приходится запить этот влажный поцелуй виски, или то, что пилюля так быстро проскальзывает внутрь, и ее содержимое стремительно разгоняется по организму Адрии.
Влажные отпечатки чужих губ едва ощущаются на коже сквозь бессилие, густо замешанное с алкоголем. Адрия слишком пьяна, чтобы управлять своим телом. На ступенях ноги не слушаются, заплетаются в невнятной путанице, спотыкаются о паркет. Пальцы лениво цепляются за футболку Джима, чтобы тело не рухнуло вниз. А когда кровать подбирается ближе и горизонтальная плоскость принимает Роудс в неласковые объятия, головокружение атакует с новой силой. Свет лампы в красном абажуре дрожит в углу спальни, укачивая Адри в нервном ознобе и заставляя закрыть глаза, отвернуться от реальности к стенке.
Чужие руки шарят по ее телу, не находя сопротивления, но прикосновения становятся чем-то далеким, ненастоящим. Тем, что происходит как будто бы не с ней. Словно она наблюдает за тем, что происходит с ее телом, на экране, будто все ужасное уже произошло, и теперь остается только просмотреть запись и возненавидеть себя.
Но Джим отпускает ее, когда понимает, что с нее нечего взять.
– Черт, – цедит он сквозь зубы, обжигаясь об осознание и одергивая руку с бедра Роудс, пока она невнятно мычит в подушку что-то нечленораздельное. – Твою мать, знал бы, что тебя так раскатает, не тащил бы сюда.
Он нервно одергивает юбку Адри обратно и отступает в мрачном разочаровании. Последнее, что слышит Роудс, – как воздух взрывается новыми басами, а затем хлопает дверь. И перед тем как окончательно рухнуть в темноту, Адрия настойчиво внушает себе, что все, что не случилось, тоже ее выбор.
Глава 30
– О чем ты думала, Господи!
Адри отчетливо слышит, как на фоне крика Аманды утробно гудит кондиционер, который на последнем издыхании едва справляется с утренней духотой, и его натужные попытки выдать прохладный воздух привлекают все внимание Адрии. Она чувствует, вот-вот и ее снова стошнит, хотя внутри не остается ничего – все возвращено на земли Кентукки, туда, где и было получено.
– Адрия! – Аманда крепче сжимает автомобильный руль и оборачивается к племяннице, требуя ответов. Ответов, которых у Адрии никогда не было. О чем она думала?
Адри жмется к оконному стеклу виском и хватает ртом воздух, пока не додумывается прокрутить ручку, чтобы стекло открылось.
– Если ты хотела угробить себя, можно было найти способы полегче! – Голос тети взвизгивает, а Адрия впервые слышит в ее тоне такие нотки. Они напоминают скрежет пенопласта по стеклу, и Адри неприятно морщится, потому что голова вновь содрогается от нового приступа боли. Но она понимает, что заслужила эту боль, как и каждое злобное ругательство Аманды, которых от самого Кентукки было так много – не счесть. Если учесть, что Аманде пришлось выехать за Адрией в Кентукки в четыре утра, то этих ругательств могло быть и больше.
Впрочем, Адри этого не хотела. Она не просила об этом и уж точно не звала Аманду. Это все подружка Майка, парня с пирсингом, – она оказалась такой сострадающей, что, когда нашла Адрию в своей спальне в полной отключке, кричала на Джима и требовала, чтобы он отвез ее обратно.
Едва ли Джим был способен отвезти кого-то обратно в пять утра, поэтому, когда подружка Майка нашла телефон Адрии, она добилась от нее пароля и настойчиво спрашивала раз за разом, кто может за ней приехать. Адрия промямлила в ответ имя тети, а подружка Майка сделала звонок и позаботилась о том, чтобы Адрия как следует очистила желудок и умылась.
Только в машине Адрия понимает, что ее не захотели оставлять в доме до самого утра, потому что подружка Майка раньше других сообразила, что несовершеннолетняя девчонка под наркотиками – не лучший подарок, который захотят обнаружить ее родители по возвращении. А с учетом того, что она не поверила Джиму, который клялся, что не тронул эту малолетнюю девчонку пальцем, она меньше всего хотела, чтобы ее дом фигурировал в каком-то скверном выпуске новостей про изнасилование.
Поэтому она сама отвела Адрию к мотелю в восемь утра, когда звонок Аманды ознаменовал окончание вечеринки. Ни в том состоянии, что Адрия прибыла в этот дом, ни в том, что покидала его, она бы никогда не опознала его среди всех прочих и тем более не смогла бы назвать его адрес. И уж едва ли она бы стала предъявлять обвинение Джиму, даже с учетом того, что не была уверена, случилось ли между ними что-то.
Крутые девчонки не предъявляют таких обвинений, они делают вид, что так и задумано.
Поэтому, когда Аманда посреди пустынной трассы тормозит на обочине и с силой упирается лбом в автомобильный клаксон, Адрия находит в себе силы думать, что так и задумано.
Она медленно выдыхает, пряча взгляд от палящего солнца, а автомобильный гудок сотрясает каждый нерв в голове, разрываясь в висках болью.
Наконец Аманда отрывает голову от руля и еще долго глядит на рваную линию горизонта.
– Знаешь, я понимаю это, – тетя кивает самой себе. – Сбежать в соседний штат, оказаться с какими-то отвязными парнями в одной тачке, забить на последствия. Я понимаю. Это круто, весело, интересно, и, о боже, я бы хотела сделать так же. Я не понимаю другого…
Она оборачивается к Адрии, но не поднимает взгляда, глядит на коробку передач, бардачок, пыльные коврики в ногах – куда угодно, только не племяннице в глаза.
Адрия знает, почему Аманда не поднимает взгляда, потому что находит ту грань, которую искала последние месяцы. Только если раньше она проверяла, сколько рабочих смен подряд выдержит, чтобы вылезти из болота собственной апатии, то теперь находит совсем другой предел. Сколько нужно терпения и веры, чтобы заставить другого человека поверить, что кроме болота существует что-то еще.
– Я не понимаю, почему вместо того, чтобы плюнуть всем ублюдкам в лицо и переступить через них, ты так отчаянно хочешь, чтобы они добили тебя?
Глупая шальная улыбка трогает губы Адрии. Ей плохо, и, словно бы, чем хуже ей становится, тем сильнее оживает внутри что-то саркастичное и злое. И это злое говорит с той же улыбкой:
– Потому что у меня нет другого выбора?
Аманда качает головой, и Адрия замечает слезы, которые судорожно срываются с глаз тети. Не этому человеку спасать Адрию – не той, которой самой нужна помощь.
– Я не могу так, Адрия, не могу. Я пытаюсь, честно пытаюсь дать тебе другой выбор! – Она всхлипывает, и впервые Адрия видит тетю такой беспомощной. – Я почти уговорила Адама продать чертово ранчо, чтобы мы разделили деньги и разъехались по разным сторонам. Я почти договорилась со школой, чтобы в твоем личном деле не осталось грязных пятен. Я хочу, чтобы ты начала все заново, Адрия, но я не сделаю это без тебя!
Вязкая неприятная тишина заполняет салон, когда Аманда замолкает.
Адри чувствует новый приступ тошноты, которая подкатывает к горлу вместе со словами. Слова первой реакции, рождающейся где-то глубоко в ней. Эти слова кажутся правильными, но Адрия проглатывает их вместе с комом в горле, и на месте этих слов рождаются другие, сухие, царапающие:
– Зачем? В этой школе меня обожают.
Глава 31
Мартин сосредоточивается и ударяет, вкладывая в удар раздражение на самого себя. Шары с грохотом разлетаются в разные стороны, и лишь благодаря большой удаче белый шар не улетает в лузу. Парни вокруг стола гудят, делая ставки на эту партию – Мартин против Томаса, – скидывая по двадцатке на стол. Мартина едва ли интересуют эти деньги, хоть он и находится на грани увольнения, но получить чьи-то вшивые баксы за закатанные в лузу шары – последнее, что ему хочется.
Он отходит от стола, предоставляя право удара Томасу, и пока тот примеряется к цветастым шарам, Мартин окидывает взглядом всю свору во всем ее многообразии – сегодня собрались почти все. Чарли, Томас, Шон и Винс. И если первых двух Мартин видит почти каждый день, то Шон и Винс за все лето появляются в Рочестере третий или четвертый раз. Потому что они получили то лето, которое должно было достаться Мартину, – возможность свалить отсюда подальше и не появляться до самой осени.
Мартин глядит на них недобро, с трудом унимая злость, но именно они становятся объектом сегодняшних шуток – Томас с Чарли быстро улавливают его настроение и соглашаются. Либо ты, либо тебя.
– Шон, еще не забыл, какое пиво заказывать, или ты теперь по шампанскому из хрустальных фужеров? – небрежно произносит Мартин, даже не поворачиваясь в сторону приятеля.
– Небось, еще и сырную тарелку попросит, – подхватывает Чарли. – Или вам, джентльмены, по яйцу пашот?
Шон нервно усмехается, а Винс широко улыбается, точно возвращение в родную дыру действительно отзывается в нем приятными эмоциями. Винс не шибко умный, а Шон не шибко дерзкий, поэтому Мартин уже знает, чем все это закончится, – они стерпят любые нападки, потому что ни у кого из них не хватит смелости ломать устоявшиеся правила. И прежде чем сбежать в Чикаго окончательно, они должны продержаться в Рочестере еще год. А если они будут сопротивляться, ничего хорошего им не светит. Либо ты, либо тебя.