Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 26)
Человека куда больше заботит судьба животных, привлекательных на их взгляд: панд, коал, морских выдр и, естественно, дельфинов, которые в больших количествах плавают и резвятся у кипрских берегов. Существует романтичное представление о том, как умирают дельфины. Когда мертвых дельфинов прибивает к берегу, их похожие на клюв морды растянуты в невинной улыбке, словно эти животные специально вернулись, чтобы сказать людям последнее прости. На самом деле подобное встречается не так уж и часто. Мертвые дельфины сразу идут на дно – тяжелые, как детские страхи; именно так они навечно уходят, подальше от любопытных глаз, прямо в небытие.
Летучих мышей не считают привлекательными. В 1974 году, когда они погибали тысячами, я что-то не замечала, чтобы кто-либо их особо оплакивал. Люди, конечно, полны странностей и противоречий. Желание ненавидеть и отталкивать у них практически равносильно потребности любить и обнимать. Их сердца, крепко-накрепко запертые, неожиданно распахиваются и затем снова сжимаются, словно кулак, не готовый ударить.
Люди находят мышей и крыс отвратительными, а хомяков и песчанок милыми. Голуби символизируют мир во всем мире, хотя голуби – всего лишь разносчики городской заразы. Поросят считают очаровательными, но диких кабанов отстреливают. Люди восхищаются кедровками, однако терпеть не могут ворон – шумных родственников этих милых птичек. Собаки вызывают теплые чувства, волки же становятся персонажами страшных сказок. Бабочками любуются, моль ненавидят. Люди питают слабость к божьим коровкам, при этом с удовольствием давят клопов-солдатиков. Пчелы пользуются у человека особой благосклонностью, чего не скажешь об осах. Мечехвостами восхищаются, зато с пауками, их дальними родственниками, совсем другая история… Я попыталась найти во всем этом хоть какую-то логику, однако в конце концов сдалась, поняв всю бесполезность этого занятия.
Мы, фиговые деревья, относимся к рукокрылым с огромным почтением. Нам известно, какое огромное значение они имеют для экосистемы в целом, и очень ценим этих животных, с их огромными глазами цвета жженой корицы. Они помогают деревьям опыляться и добросовестно разносят семена. Я считаю рукокрылых своими друзьями. И мне было невыносимо видеть, как они замертво падают на землю, точно опавшие листья.
В тот самый день, когда островитяне занимались утилизацией мертвых крыланов, Костас отправился в «Счастливую смоковницу». Я удивилась, увидев его там. Таверна была закрыта, и мы никого не ждали, по крайней мере до тех пор, пока не спадет жара.
Костас медленно брел по извилистой дорожке, ведущей на вершину пологого холма. Благодаря ветвям, простирающимся из отверстия на крыше, я видела каждый его шаг.
Подойдя к таверне, Костас обнаружил запертую дверь и несколько раз отрывисто постучал по ней металлическим дверным кольцом. И мне стало не по себе от дурного предчувствия.
– Йоргос! Юсуф! Вы тут?
Костас повторил попытку. Дверь была заперта изнутри.
Он обошел здание, с беспокойством поглядывая на устилавших землю мертвых крыланов. Неуверенно потыкал парочку из них палкой, пытаясь определить, живы они или нет. После чего, швырнув палку в сторону, уже собрался было уйти, но остановился, услышав в неподвижном воздухе чей-то приглушенный голос. Голос был мужским – тихим, мечтательным.
Резко повернувшись, Костас прислушался. Затем прошел к патио позади таверны, откуда, как он понял, и доносился шепот. Перепрыгивая через пустые бутылки и жестяные банки из-под оливкового масла, он приблизился к одному из окон с коваными решетками, встал на цыпочки и заглянул внутрь.
Я запаниковала, заранее зная, что именно он увидит внутри.
Юсуф и Йоргос были на патио. Сидели рядышком на каменной скамье. Костас собрался их окликнуть, но остановился. Его глаза увидели нечто такое, чего разум не сумел с ходу постичь.
Мужчины, улыбаясь друг другу, держались за руки, их пальцы были сплетены. Наклонившись, Йоргос что-то прошептал Юсуфу на ухо, тот захихикал. И хотя Костас не мог слышать слов, он знал, что они были сказаны по-турецки. Йоргос с Юсуфом часто так делали, оставаясь наедине: мешали в разговоре турецкие и греческие слова.
Юсуф обнял Йоргоса за шею, дотронувшись до ямки под адамовым яблоком, и притянул друга к себе. Они поцеловались. А затем остались сидеть, прислонившись друг к другу лбами; солнце – огромное, раскаленное – нависало у них над головой. Движения обоих мужчин были проникнуты естественной нежностью; смешение теней и очертаний, превращение твердых форм в жидкообразные, журчащий ручеек, который, как было известно Костасу, мог существовать лишь между давними любовниками.
Костас резко попятился и, внезапно почувствовав головокружение, тяжело сглотнул. Во рту стоял вкус пыли и пропеченного солнцем камня. Стараясь не шуметь, Костас быстро пошел прочь, кровь стучала в висках. Постепенно его мысли оформились, на смену одним пришли другие, потом – еще, совсем новые, в результате чего он уже толком не мог разобраться в своих чувствах. Ведь он столько времени провел с этими мужчинами, и тем не менее ему никогда не приходило в голову, что они могут быть не просто деловыми партнерами, а чем-то гораздо большим.
В день, когда волна тепла накрыла Никосию, погубив тысячи крыланов, в день, когда Костас Казандзакис раскрыл секрет нашей таверны, я видела, как его лицо помрачнело, а лоб тревожно нахмурился. Костас понял, что Юсуфу и Йоргосу угрожает куда более серьезная опасность, чем им с Дефне. Господь свидетель, на острове найдется немало людей, осуждающих романтические отношения между греком и турком, но если станет известным, что вышеупомянутая пара – геи, то число недоброжелателей сразу учетверится.
Услышь меня
На третий день эпицентр циклона сместился на запад, нацелившись на Лондон. В тот вечер оконные стекла дребезжали от усилившегося ветра, дождь хлестал по рамам. В округе произошел блэкаут, впервые за долгие годы. Электроснабжение удалось восстановить только через несколько часов. Домочадцы собрались в гостиной при свете свечи. Костас работал над статьей, Ада каждые несколько секунд проверяла телефон, Мерьем вязала нечто такое, что должно было стать шарфом.
Через какое-то время Ада встала и взяла свечу:
– Пожалуй, пойду лягу. Немного устала.
– Все в порядке? – встревожился Костас.
– Да, – уверенно кивнула она. – Немного почитаю. Спокойной ночи.
Оказавшись в своей комнате, Ада снова посмотрела на телефон. В различных соцсетях запостили новые видео. Так, на одном из них коренастая девочка, с выстриженной до бровей челкой, стояла на фоне Бранденбургских ворот в Берлине с красным воздушным шариком в руках, который она выпустила как раз в тот момент, когда начала истошно кричать. Шарик уже исчез из виду, а девочка, еще не выдохшись, продолжала вопить. На видео, снятом в Барселоне, какой-то подросток, скользивший на скейте по окаймленной деревьями пешеходной улице, орал во всю глотку под удивленные взгляды гуляющих. В еще одном клипе, запощенном в Польше, подростки, одетые с головы до ног во все черное, смотрели прямо в камеру, широко разинув рот, но при этом не произносили ни звука. Подпись под клипом гласила: «Внутренний крик». Некоторые люди кричали в одиночестве, другие – группами. Все посты были помещены под хештегом: #теперьвыменяслышите. И с каждым новым видео Ада чувствовала, как у нее в душе нарастают паника и смущение. Она не могла поверить, что запустила это глобальное безумие, и теперь не понимала, кто сможет положить этому конец.
Поджав ноги, она обняла коленки руками, как в раннем детстве, когда просила родителей рассказать ей сказку. В те времена папа, при всей своей занятости, всегда находил время почитать дочери книжку. Они всегда сидели рядышком на кровати, лицом к окну. Папа, как правило, выбирал самые необычные детские книги: о крыланах, жако, бабочках-адмиралах… Книги, где были насекомые, животные и, конечно, деревья.
А вот мама предпочитала придумывать собственные истории. Она рассказывала сказки, взятые из воображения, причудливо сплетая нити повествования, постоянно возвращаясь назад и прихотливо изменяя сюжет. Впрочем, темы мама выбирала довольно мрачные, с заклятиями, наваждениями и знамениями. Но однажды мама поделилась с Адой другой историей – тревожащей и одновременно обнадеживающей.
Мама рассказала, как во время Второй мировой войны пехотный батальон расположился на скалах, выходящих на Ла-Манш. И вот однажды солдаты, усталые и измученные, патрулировали побережье. Они знали, что в любую минуту могут попасть под ураганный огонь немецкой артиллерии с моря или с воздуха. У солдат осталось совсем мало провианта, мало боеприпасов, и чем дальше они шли, тем более вязкой под их промокшими, грязными сапогами становилась почва, похожая на зыбучие пески.
Некоторое время спустя один солдат заметил нечто необычное на горизонте: по Ла-Маншу катились облака дыма, такого яркого, что он казался неземным. Стараясь не шуметь, чтобы не насторожить врага, солдат подал сигнал своим товарищам. И очень скоро весь батальон уже смотрел в ту же сторону, на их лицах сперва отразилось удивление, затем – ужас. Загадочные облака вполне могли быть отравляющим газом, химическим оружием. И теперь, подгоняемый ветром, газ этот шел прямо на них. Некоторые солдаты упали на колени, молясь Богу, в которого давно перестали верить. Другие закурили – последняя затяжка перед смертью. Они ничего не могли сделать, бежать было некуда. Батальон оказался прямо на пути смертельного желтого газа.