Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 28)
– Прибытие написано тебе на роду. / Но путешествуй неспешно… О, Кавафис!
Кавафис был любимым поэтом Йоргоса. Перевернув часы, он обнаружил две выгравированные там буквы: Й и Ю.
– Тебе нравится? – спросил Юсуф.
– Нравится?! Я их обожаю! – Голос Йоргоса дрожал от переполнявших его эмоций.
Улыбка на лице Юсуфа почему-то увяла. Глаза стали печальными. Он задумчиво взъерошил другу волосы. Затем притянул к себе и нежно поцеловал. Я знала, что тревожило Юсуфа. Накануне он нашел записку, прилепленную к двери жвачкой. Короткое трусливое послание без подписи на ломаном английском, из вырезанных из газет букв, в грязных пятнах и в чем-то красном, похожем на кровь, что, возможно, и впрямь было кровью. Юсуф несколько раз перечитал записку и эти отвратительные слова: «содомиты», «гомики», «грешники», вонзавшиеся прямо в тело, перерезая вену рядом с сердцем и расковыривая рану; не свежую рану, а старую, так до конца и не зажившую. Его с детства постоянно дразнили и высмеивали за недостаток мужественности, за то, что он не настоящий мужчина, сперва родственники, затем ученики и учителя в школе, даже совершенно незнакомые люди. Издевки и колкости внезапно перерастали у обидчиков в немотивированные припадки ярости и презрение. Юсуф никогда толком не понимал, чем это обусловлено. В общем, ничего нового, но вот угрозы он получил впервые. Однако Юсуф решил не делиться своими опасениями с Йоргосом, не желая травмировать любимого человека.
В ту ночь они долго болтали, не давая мне уснуть. Я шелестела листьями, желая напомнить им, что фиговые деревья тоже нуждаются в отдыхе и сне. Но любовники, поглощенные друг другом, меня не замечали. Йоргос выпил немного вина, заполировав его фирменным ликером Панагиоты из плодов рожкового дерева. Юсуф, совершенно трезвый, тем не менее вел себя так, словно был слегка навеселе, и смеялся каждой глупой шутке друга. А потом оба дружно запели. Боже мой, у них были просто чудовищные голоса! Даже Чико пел лучше, чем они.
Перед рассветом, взвинченная и измученная, уже почти засыпая, я услышала, как Йоргос прошептал, словно разговаривая сам с собой:
– Это стихотворение Кавафиса… Как думаешь, нам когда-нибудь удастся покинуть Никосию? Не пойми меня неправильно, я обожаю этот остров, но иногда мне хочется, чтобы мы с тобой жили там, где есть снег!
Они собирались попутешествовать и даже составили список городов, где хотели бы побывать.
– К-к-кого ты обманываешь? Мы оба знаем, что никуда не уедем. – Всплеск эмоций Юсуфа граничил с отчаянием. – Птицы могут покинуть остров, а вот мы – нет! – Юсуф махнул рукой в сторону Чико, мирно спавшего в своей клетке, накрытой черной тканью.
Йоргос, немного помолчав, спросил:
– А ты знал, что в стародавние времена люди не могли понять, почему зимой практически нет птиц?
После чего рассказал Юсуфу, что древние греки недоумевали, куда деваются птицы, когда погода портилась и начинал дуть холодный ветер с гор. Греки всматривались в неподвижные небеса, теряясь в догадках, где прячутся все птицы: черные коршуны, серые гуси, скворцы, ласточки и стрижи. Не подозревая о существовании путей миграции, античные философы нашли собственное объяснение. Они пришли к выводу, что каждую зиму птицы превращаются в рыб.
И пернатые, ставшие рыбами, сказал Йоргос, неплохо освоились в новой среде обитания. В воде было достаточно еды, да и условия жизни не столь суровые. Однако птицы так и не смогли забыть родные небеса и то, как парили высоко над землей, легкие и свободные. Ничто не смогло заменить им ощущения полета. Поэтому в конце зимы, когда тоска стала невыносимой, рыбы превратились обратно в птиц, снова заполнивших небосклон, – в черных коршунов, серых гусей, скворцов, ласточек и стрижей.
До поры до времени все шло отлично, птицы были счастливы оказаться дома, в лазурном небе, но лишь до тех пор, пока мороз не начинал сковывать ветви деревьев. И тогда они возвращались в морские воды, где чувствовали себя в безопасности, но не совсем полноценными. Такой вот непрерывный цикл: птицы превращались в рыб, рыбы – в птиц. Одним словом, бесконечный процесс. Часть года на родине, часть года в изгнании.
Вечный вопрос: уезжать или оставаться? В ту роковую ночь Юсуф и Йоргос решили остаться.
Луна
В следующий раз, когда они встретились в «Счастливой смоковнице», Костас опоздал. Он помогал матери рубить дрова и складывать поленья возле очага, а потому не смог уйти пораньше. Когда он наконец освободился, то ему пришлось всю дорого бежать сломя голову.
Дефне, слава богу, еще не ушла. Сидела в каморке за баром и ждала.
– Прости, любовь моя, – запыхавшись, произнес Костас.
Но что-то в выражении лица Дефне его сразу насторожило. Тяжелый, загнанный взгляд. Сев рядом с Дефне, Костас перевел дух. Их колени под столом встретились. Дефне тотчас же отодвинулась, почти незаметно.
– Привет! – отводя глаза, поздоровалась она.
Костас знал, что ему следует спросить свою возлюбленную, в чем дело и почему у нее такой расстроенный вид, но какая-то странная логика остановила его. Ему казалось, что, помешав Дефне озвучить причину своего горя, он сумеет хотя бы на время его отогнать.
– Мой отец в больнице! – нарушила молчание Дефне.
– Почему? Что случилось? – Костас взял девушку за руку – рука казалась вялой и безжизненной.
Дефне покачала головой, глаза ее наполнились слезами.
– И мой дядя… мамин брат. Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Тот самый, что встретил меня на улице ночью и спросил, куда я иду?
– Ну конечно. Что случилось?
– Он умер. – (Костас оцепенел.) – Вчера вооруженные люди из ЭОКА-Б остановили автобус, на котором ехали папа с дядей, и попросили всех пассажиров назвать свои имена… После чего отвели в сторону мужчин с турецкими и мусульманскими именами. У дяди был при себе пистолет. Люди из ЭОКА потребовали его отдать, дядя отказался. Началась перепалка. Все произошло очень быстро. Папа попытался вмешаться. Он бросился вперед, и его подстрелили. Сейчас он в больнице. Врачи говорят, он может навсегда остаться парализованным ниже пояса. А мой дядя… – Дефне всхлипнула. – Ему было всего двадцать шесть. Только что обручился. Я еще накануне над ним подшучивала.
Поперхнувшись, Костас отчаянно искал нужные слова.
– Мне очень жаль. – Он собрался было обнять Дефне, но остановился, опасаясь, что она его оттолкнет, и попытался постичь внезапно возникшую между ними трещину. – Дефне, мне очень жаль.
Она отвернулась:
– Если мои родители обнаружат… Если они узнают, что я встречаюсь с греческим парнем, то никогда мне этого не простят. Хуже этого для них ничего не может быть.
Костас побледнел. Именно этого он больше всего и боялся – прелюдии к разрыву. Ему показалось, что грудь вот-вот лопнет от переполнявших ее эмоций; потребовалось нечеловеческое напряжение сил, чтобы сохранять спокойствие. Как ни странно, единственное, о чем он мог сейчас думать, была подушечка для булавок, которую Панагиота использовала во время шитья. Теперь его сердце стало именно такой подушечкой, пронзенной десятками иголок.
– Ты хочешь сказать, что мы должны расстаться? – Его голос сорвался на хриплый шепот. – Я не могу видеть, как ты страдаешь. И сделаю все, чтобы облегчить твою боль. Даже если это будет означать, что я больше никогда тебя не увижу. Скажи, тебе будет легче, если я уйду с дороги?
Дефне выставила вперед подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, впервые за все это время:
– Нет, я не хочу тебя терять.
– Я тоже не хочу тебя терять, – сказал Костас.
Дефне рассеянно поднесла стакан ко рту. Стакан был пуст.
Костас вскочил с места:
– Пойду принесу воды.
Он отдернул занавеску. В таверне яблоку негде было упасть. В воздухе висела плотная пелена табачного дыма. Возле дверей сидела компания американцев, склонившихся над тарелками с
Костас заметил стоявшего в углу Юсуфа, одетого в синюю льняную рубашку. Чико на полке у него за спиной чистил перышки.
Поймав взгляд Костаса, Юсуф ответил ему улыбкой – спокойной и доверительной.
Костас попытался ответить тем же, но, после того как он узнал секрет хозяев таверны, смущение волей-неволей наложило свой отпечаток на его обычно дружелюбную манеру общения. И прямо сейчас, когда его сердце буквально разрывалось от боли после разговора с Дефне, он сумел ответить Юсуфу лишь кривой улыбкой.
– Ты в порядке? – беззвучно спросил Юсуф сквозь шум.
Костас показал на пустой кувшин, который держал в руке:
– Я просто хотел попросить немного воды.
Юсуф подозвал ближайшего официанта – высокого худого грека, на днях впервые ставшего отцом.
Костас ждал, когда ему принесут воды, рассеянно глядя по сторонам. После разговора с Дефне он был точно в тумане. Звуки таверны сомкнулись вокруг него, словно пальцы на рукоятке кинжала. Костас заметил, как сидевшая за одним из передних столиков пышная блондинка достала из сумочки зеркальце, чтобы освежить губную помаду. Этот цвет надолго врежется в память – ярко-красный, словно пятно крови.
И даже многие годы спустя, в Лондоне, Костас будет снова и снова вспоминать этот миг. И хотя все произошло слишком быстро, в его памяти события той ночи разворачивались мучительно медленно. Яркий свет, такой ослепительный, какого ему до сих пор не доводилось видеть и какого, как казалось, не существует в природе. От жуткого свистящего звука заложило уши, после чего раздался дикий треск, как будто разом столкнулись сотни обкатанных камней. А затем… сломанные стулья, разбитые тарелки, искалеченные тела и дождь из мелких осколков стекла, которые в воспоминаниях Костаса останутся идеально круглыми, точно капли воды.