Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 22)
Ада, ошарашенная тетиным монологом, передернула плечами:
– Мне без разницы.
– Хорошо. Присядь.
Отшвырнув в сторону груду бус, Мерьем расчистила немного места на кровати. Ада осторожно примостилась туда, с удивлением разглядывая кучи самых разных вещей по бокам.
– Ой, смотри, что я нашла! – Мерьем выудила из-под кипы одежды коробку рахат-лукума и открыла ее. – А я-то гадала, куда она подевалась! Я привезла пять таких. На, возьми.
– Нет, спасибо. Я не слишком люблю сладкое. – Ада была слегка разочарована, что важная вещь, о которой говорила тетя, оказалась коробкой кондитерских изделий.
– Неужели? А мне казалось, что все любят сладкое. – Закинув в рот кусочек рахат-лукума, Мерьем принялась сосредоточенно его посасывать. – Ты ужасно тощая. Тебе не нужно сидеть на диете.
– Я вовсе не на диете!
– Ладно. Это я так.
Тяжело вздохнув, Ада наклонилась и взяла кусочек лукума. Она уже очень давно такого не пробовала. Запах розовой воды и липкая, вязкая структура навеяли воспоминания о вещах из прошлого, о вещах, которые, как казалось Аде, она давно забыла.
Когда Аде было семь лет, на прикроватном столике возле маминой постели она нашла бархатную коробочку вроде этой. Ада, рассчитывавшая найти там угощение, недолго думая, открыла коробочку. Внутри оказались таблетки – всех цветов и размеров. Было нечто неправильное в том, что такая красивая упаковка скрывала лишь таблетки и капсулы. У Ады внезапно скрутило живот и засосало под ложечкой. И с этого дня она время от времени проверяла коробочку, содержимое которой стремительно убывало, чтобы затем пополниться вновь. Однако Ада так и не набралась смелости спросить маму, почему она держит эту коробочку на прикроватном столике и почему каждый день принимает так много лекарств.
Проглотив лукум, Ада принялась разглядывать лежавшую на ковре гору одежды. Расшитый бисером коралловый жакет, платье цвета электрик с пышными рукавами из органзы, блуза с рюшами и леопардовым принтом, юбка фисташкового цвета из такой блестящей ткани, что в нее можно было смотреться, как в зеркало…
– Ух ты! А вы реально умеете выбирать цвет!
– Стараюсь. – Мерьем оглядела платье, которое было на ней надето: темно-серое, простого, свободного покроя. – Всю свою жизнь я носила исключительно черное, коричневое и серое. Твоя мама вечно издевалась над моим вкусом. Говорила, что я единственная девочка-подросток, одетая как вдова. Сомневаюсь, что я была такая одна, хотя она была права.
– Тогда как насчет всей этой одежды? Она что, не ваша?
– Моя! Я стала покупать яркие платья сразу, как подписала бумаги о разводе. Но ни разу их не надела. Просто повесила в шкаф, даже не сняв этикеток. Но, собравшись поехать в Лондон, я сказала себе: «Мерьем, не упусти свой последний шанс. В Англии тебя никто не знает и никто не скажет, что это
– Тогда почему вы ничего не носите?
Щеки Мерьем вспыхнули.
– Не могу. Все это мне явно не по возрасту. Как думаешь? Люди будут смеяться. Есть такое выражение: ешь то, что любишь сам, носи то, что любят другие.
– На улице бушует буря, мы застряли в доме! Кто над вами будет смеяться? Да и вообще, кому какое дело?
Не успела Ада это произнести, как тут же смутилась, почувствовав в кармане тяжесть мобильного телефона, его холодную полированную поверхность и все нехорошие слова, которые он хранил. А ведь она собиралась сказать тете, что той следует меньше заботиться о мнении других, что люди бывают злыми и нет нужды волноваться, станут над вами смеяться или нет. Ничего этого Ада так и не сказала, поскольку сама в это не верила.
Прикусив щеку, Ада подняла глаза. Дверцы платяного шкафа были открыты, внутри аккуратно висел лишь один предмет гардероба: пушистое меховое пальто.
– Надеюсь, эта вещь искусственная?
– Какая вещь? – Мерьем повернулась к шкафу. – Ой, эта? Натуральный кролик!
– Это ужасно! Убивать животных ради их меха – отвратительно!
– На Кипре мы едим тушеного кролика, – невозмутимо ответила Мерьем. – Он очень хорош с рубленым чесноком и виноградным луком. Я еще добавляю палочку корицы.
– Я не ем кролика. И вы не должны.
– Если тебе будет легче, то я не покупала это пальто, – сказала Мерьем. – Подарок моего бывшего мужа. Он купил его в Лондоне в восемьдесят третьем году, в канун Нового года. Итак, звонит мне оттуда Осман и говорит: «У меня для тебя сюрприз!» А потом появляется с меховым пальто. На Кипре! Где стоит дикая жара. Я всегда подозревала, что он купил пальто для кого-то другого, а потом передумал. Быть может, для любовницы, жившей где-то, где холодно. Он много путешествовал… по делам бизнеса. У него всегда находилась отговорка. Ведь если кошка хочет съесть своих котят, она скажет, что они похожи на мышек. Он был точно таким же. Так или иначе, Осман купил это в «Хэрродсе». Уверена, покупка обошлась ему в кругленькую сумму. В то время было нормально носить мех. То есть я знаю, что это нехорошо, но даже Маргарет Тэтчер носила шубки. Это было в тот самый день, когда боевики ИРА заложили бомбу замедленного действия в автомобиль возле «Хэрродса». Мой муж мог вполне погибнуть – глупый турист, искавший подарок для любовницы, а в результате отдавший его жене.
Ада притихла.
Мерьем подошла к шкафу и рассеянно погладила мех, проведя тыльной стороной ладони по краю воротника.
– А теперь я ума не приложу, что с этим делать. Слишком много воспоминаний. Ну ты понимаешь? Это пальто я так ни разу и не надела. И к чему оно мне в Никосии? Но опять же, когда я решила приехать вас повидать и услышала о снежной буре, то подумала: вот оно. Мой звездный час. Я наконец-то надену это пальто!
– А что случилось с вашим мужем? – осторожно спросила Ада.
– С бывшим мужем. Пора привыкать называть его именно так. Короче, он меня бросил. Нашел себе помоложе. Она ему в дочки годится. И уже на сносях. Со дня на день родит. Будет мальчик. Мой бывший на седьмом небе от счастья.
– А у вас что, нет детей?
– Мы пытались. Много лет пытались. Ничего не получилось. – Мерьем встрепенулась, словно очнувшись от сна, ее лицо помрачнело. – Ну вот, я опять забыла. Я ведь кое-что тебе привезла. – Мерьем порылась в чемодане и, отшвырнув в сторону несколько шарфов и пару чулок, выудила подарочную коробку. – Ага, вот и она! Бери, бери. Это тебе. – (Взяв протянутый ей подарок, Ада медленно разорвала оберточную бумагу. Внутри была музыкальная шкатулка из лакированного вишневого дерева с бабочками на крышке.) – Твоя мама любила бабочек.
Повернув ключик с нарядной красной шелковой кисточкой, Ада открыла шкатулку. Оттуда полилась музыка, последние ноты незнакомой мелодии. В потайном отделении Ада нашла окаменелость. Аммонит с замысловатыми лопастными линиями.
– Дефне хранила это под кроватью, – объяснила Мерьем. – Не знаю, откуда у нее музыкальная шкатулка. Сестра мне не говорила. А когда она убежала с твоим отцом, наша мама так рассердилась на Дефне, что выкинула все ее вещи. Мне удалось спрятать шкатулку. И теперь я решила, что она должна быть у тебя.
Ада сжала пальцами аммонит, твердый и в то же время удивительно мягкий на ощупь. В другой руке она держала музыкальную шкатулку.
– Спасибо. – Девочка встала, собираясь уходить, но внезапно остановилась. – По-моему, вам следует носить яркую одежду. Я хочу сказать, все, кроме меха. Остальное будет на вас отлично смотреться.
Мерьем улыбнулась. На ее лице отразилась целая гамма прежде скрытых эмоций. И впервые со времени приезда тети Ада почувствовала, что расстояние между ними чуть-чуть уменьшилось.
Фиговое дерево
Если семьи, как говорят, напоминают деревья с их древовидной структурой, сплетенными между собой корнями, отдельными ветвями, торчащими под нелепыми углами, то семейные травмы подобны густой полупрозрачной смоле, капающей из надреза в коре. Травмы продолжают сочиться из поколения в поколение.
Они стекают медленно – слабым, практически незаметным потоком, – перемещаясь во времени и пространстве до тех пор, пока не найдут трещину, где можно осесть и затвердеть. Путь наследственной травмы весьма произвольный. Никогда не знаешь, кто может ее получить, но кто-то непременно получит. Если взять, к примеру, детей, выросших под одной крышей, то одни страдают от подобных травм больше, чем другие. Разве вам никогда не встречались братья или сестры, совершенно непохожие друг на друга по темпераменту, хотя имевшие одинаковые возможности? Один из них всегда более замкнут и меланхоличен, чем другой. Такое случается. Иногда семейные травмы перескакивают через поколение и удваивают свою хватку на следующем. Зачастую внуки молча несут в себе обиды и переживания своих дедушек и бабушек.
Разделенные острова покрыты древесной смолой. Затвердевшая по краям, она остается жидкой глубоко внутри и, словно кровь, продолжает сочиться. Я всегда задавала себе вопрос: не потому ли все островитяне, совсем как моряки в старину, ужасно суеверны? Мы, островитяне, как и они, еще не оправились от последнего шторма, когда на нас обрушились небеса и мир лишился красок; мы не забыли о плавающих вокруг обугленных, искореженных обломках, и мы носим в себе первобытный страх, что следующий шторм может не обойти нас стороной.