Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 50)

В ней похоронили Текилу Лейлу.

Под номером 7053.

Номер 7054, могила справа, принадлежала композитору, который покончил жизнь самоубийством. Повсюду люди еще пели его песни, не имея ни малейшего понятия, что человек, написавший такие прекрасные стихи, лежит в забытой могиле. На Кимсэсизлер-Мезарлыи лежало много самоубийц. Часто они были родом из маленьких городков или деревенек, где имамы отказывались проводить для них похоронные обряды, и их скорбящие семьи со стыдом и печалью соглашались с тем, что их похоронят где-то далеко.

Под номером 7063, в изголовье Лейлы, покоился убийца. В приступе ревности он выстрелил в свою жену, затем помчался в дом человека, которого он подозревал в близких отношениях со своей женой, и застрелил его тоже. В пистолете у него осталась одна пуля, а мишеней больше не было, поэтому он приложил оружие к своему виску, но, промахнувшись, снес себе полголовы, впал в кому и скончался спустя несколько дней. Тело его никто не забрал.

Номер 7052, сосед Лейлы слева, – еще одна темная душа. Фанатик. Он решил пойти в ночной клуб и перестрелять всех танцующих и пьющих грешников, но оружие достать не смог. Разозлившись, он собрался сделать бомбу из кастрюли-скороварки, заполненной гвоздями, которые были смазаны крысиным ядом. Он продумал все до последней детали, но, увы, во время изготовления смертоносного устройства взорвал собственный дом. Один из гвоздей, которые разлетелись в разные стороны, попал ему прямо в сердце. Это случилось всего два дня назад, но его уже положили сюда.

Номер 7043, соседка в изножье Лейлы, была дзен-буддисткой – единственной на этом кладбище. Она летела из Непала в Нью-Йорк к своим внукам, и в полете у нее случился геморрагический инсульт. Самолет совершил экстренную посадку. Она умерла в Стамбуле, в городе, куда ни разу не ступала ее нога. Родственники хотели, чтобы ее тело сожгли, а прах перевезли назад в Непал. Согласно их вере, погребальный костер разжигается в тот момент, когда человек делает последний вдох. Однако в Турции кремация вне закона, и женщину пришлось предать земле, причем сделать это быстро, как требуют того законы ислама.

Буддистских кладбищ в городе не существовало. Разных других было множество – старинных и современных, мусульманских: суннитских, алевитских и суфийских, римско-католических, греко-ортодоксальных, армяно-апостольских, армяно-католических, еврейских, а вот буддистского ни одного. В итоге бабушку привезли на Кимсэсизлер-Мезарлыи. Ее родственники дали свое согласие, заявив, что не возражают, если она упокоится среди чужаков.

Другие могилы по соседству от Лейлы занимали революционеры, которые умерли в полицейских застенках. Как говорилось в официальных отчетах, они «покончили жизнь самоубийством, обнаружены в камере с веревкой, с галстуком, простыней или шнурком на шее». Синяки и ожоги на теле рассказывали совершенно иную историю – о жестоких пытках в заключении. Здесь также было захоронено множество курдских мятежников, которых везли на это кладбище через всю страну. Государство боялось сделать их мучениками в глазах народа, так что их тела тщательно упаковали – так, будто они были сделаны из стекла, – и перевезли сюда.

Самыми юными обитателями кладбища были брошенные младенцы. Свертки с ними оставляли во дворах мечетей, на залитых солнцем детских площадках или в слабоосвещенных кинотеатрах. Тех, кому повезло больше других, спасали прохожие, которые передавали их в полицию. Там малышей бережно кормили и одевали, а потом давали имена – какие-нибудь оптимистичные, вроде Счастья, Радости или Надежды, в противовес печали, встретившей их жизнь. Но то и дело попадались куда менее удачливые младенцы. Одной ночи на холоде было достаточно, чтобы убить их.

Каждый год в Стамбуле умирает в среднем пятьдесят пять тысяч человек – и только около ста двадцати оказываются здесь, в Килиосе.

Посетители

В глухой ночи пикап «шевроле», чей силуэт на фоне грозового неба вырисовывали отблески молний, мчался мимо старинной крепости, вздымая клубы пыли. Он несся вперед, то и дело его заносило на обочину, он периодически заезжал на камни, отделявшие землю от моря, но в последнюю секунду все же умудрялся вернуться на дорогу. Спустя несколько ярдов автомобиль в последний раз дернулся и остановился. Некоторое время не раздавалось ни звука – ни изнутри, ни из кузова грузовичка. Казалось, даже ветер, бешено дувший с раннего вечера, на время стих.

Со скрипом открылась водительская дверца, и из нее выпрыгнула Ностальгия Налан. Ее волосы светились в лунном свете – этакий нимб из огня. Она сделала несколько шагов, не отрывая глаз от кладбища, раскинувшегося перед ней. И тщательно осмотрела место. Оно выглядело жутковато и даже отталкивающе – ржавые железные ворота, ряды захудалых могил, доски вместо памятников, сломанная ограда, ни капли не защищающая от шпаны, и шишковатые кипарисы. Она так и знала. Вдохнув полную грудь воздуха, Налан бросила взгляд через плечо и провозгласила:

– Приехали!

И только тогда четыре тени, что сидели в кузове, прижавшись друг к другу, решились пошевелиться. Одна за другой они подняли голову и понюхали воздух, словно олени, которые пытаются учуять, есть ли неподалеку охотники.

Первой встала Голливуд Хюмейра. Едва выкарабкавшись наружу с тяжелым рюкзаком на спине, она тут же принялась ощупывать голову, чтобы проверить прическу, – уложенные в пучок волосы торчали под каким-то странным углом.

– Бог мой, на голове у меня творится нечто ужасное! И лица я не чувствую. Оно заледенело.

– Это все из-за ветра, зануда. Сегодня гроза. Я же сказала вам: нужно что-то надеть на голову, но вы ведь никогда меня не слушаете.

– Дело не в ветре, а в том, как ты нас везла, – вмешалась Зейнаб-122, с трудом выползая из кузова.

– Это разве «везла»! – Саботаж спрыгнул на землю, а потом помог спуститься Джамиле.

Куцые волосы Саботажа перьями торчали в разные стороны. Он жалел, что не надел шерстяную шапку, но куда больше жалел, что согласился отправиться в это окаянное место посреди ночи.

– И как это тебе удалось получить права! – воскликнула Зейнаб-122.

– Небось переспала с инструктором, – пробормотала себе под нос Хюмейра.

– Ой, да заткнитесь вы! – нахмурилась Налан. – Разве вы не видели дорогу? Благодаря мне вы доехали целыми и невредимыми.

– Целыми! – возмутилась Хюмейра.

– Невредимыми! – вторил ей Саботаж.

– Сволочи! – Налан быстро и решительно направилась к задней части пикапа.

– Э-э… не могла бы ты попридержать язык? – вздохнула Зейнаб-122. – Мы же договорились: на кладбище не орать и не ругаться.

Она вынула из кармана четки и принялась перебирать их. Что-то подсказывало Зейнаб-122, что эта ночная экспедиция не будет простой и ей наверняка понадобится помощь и поддержка добрых духов.

Между тем Налан откинула задний борт кузова и принялась вынимать орудия труда: тачку, тяпку, мотыгу, совковую лопату, штыковую лопату, фонарь, моток веревки. Она положила все это на землю и задумчиво почесала затылок:

– Кирка пропала.

– А-а, эта… – отозвалась Хюмейра. – Я… я, кажется, обронила ее.

– Как это ты обронила ее? Это ведь кирка, а не носовой платок.

– Я не сумела ее удержать. Скажи себе спасибо. Ты неслась как маньяк.

Налан смерила ее холодным взглядом, которого никто не заметил в темноте.

– Ладно, хватит болтать. Пора дело делать. Времени у нас немного. – Она взяла в руки лопату и фонарь. – Берите инструменты.

Один за другим все двинулись за ней. Где-то вдалеке море ревело и с невероятной силой билось о берег. Снова поднялся ветер, пахнувший соленой водой. За их спинами терпеливо ждала старинная крепость – она привыкла к этому за долгие десятилетия, – а мимо ее ворот промчалась тень какого-то животного: возможно, крыса или еж бежали в какое-то укрытие, чтобы не попасть в грозу.

Друзья молча открыли ворота кладбища и вошли. Пятеро нарушителей, пятеро друзей, ищущих свою утраченную подругу. Как по команде, луна исчезла за тучей, погрузив весь пейзаж в черноту, и на мгновение это одинокое место в Килиосе можно было принять за любое другое.

Ночь

Ночь на кладбище была совсем не похожа на ночь в городе. Тут тьма была не столько отсутствием света, сколько чем-то особым – живым и дышащим существом. Она преследовала их, словно любопытная тварь, – сложно сказать, что именно она делала: предупреждала их об ожидавшей впереди опасности или стремилась толкнуть ей навстречу, когда наступит удобный момент.

Пятеро друзей шли вперед наперекор беспощадному ветру. Поначалу они двигались проворно, с рвением, продиктованным беспокойством или даже обычным страхом. Они двигались гуськом вслед за Налан, которая в одной руке держала лопату, а в другой – фонарь. За ней шли Джамиля и Саботаж с инструментами в руках, а потом Хюмейра, катившая тачку. Зейнаб-122 замыкала процессию не только потому, что ее ноги были короче, но еще и потому, что она раскидывала хлопья соли и семена мака, дабы защититься от злых духов.

От почвы шел едкий запах влажной земли, мокрого камня, дикого чертополоха, гниющих листьев и еще чего-то, что они не решились бы назвать. Тяжелый мускусный запах разложения. Они видели камни и древесные стволы, покрытые зеленым лишайником, его чешуйки, похожие на листики, призрачно светились в темноте. То и дело перед глазами вставала беловатая дымка. Один раз послышался треск, который, казалось, идет из-под земли. Налан остановилась и принялась водить фонарем по сторонам. И только в тот момент они поняли, насколько огромно кладбище и насколько сложна их задача.