Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 49)
Это был пикап «шевроле-сильверадо» 1982 года. Такие в Стамбуле встречаются редко, куда больше они подходят для тихих дорог Австралии или Америки. Судя по виду, когда-то эта машина была золотисто-желтой, яркого и радостного оттенка, однако теперь ее усеивали пятна грязи и ржавчины. Впрочем, на самом деле внимание полицейского привлекла фигура сидевшего за рулем. Сиденье водителя занимала крупная женщина с сигаретой в зубах, ее ярко-рыжие волосы торчали в разные стороны.
Пикап промчался мимо, и полицейский успел заметить тех, кто сидел в кузове. Они плотно прижались друг к другу, чтобы защититься от ветра. Пусть лица различить было сложно, но неудобство пассажиров ощущалось уже от того, как именно они сидели. В руках они держали, как показалось полицейскому, разного вида лопаты и мотыги. Внезапно машину повело влево, а потом вправо, она точно устроила бы аварию, если бы на дороге были другие автомобили. Полная женщина в кузове вскрикнула и потеряла равновесие, выпустив кирку, которую сжимала в руке. Инструмент со стуком рухнул на дорогу. А потом они просто исчезли – грузовичок, водитель и пассажиры.
Полицейский бросил окурок на землю, наступил на него ногой и тяжело сглотнул. Он не сразу сумел осознать то, чему только что стал свидетелем. Дрожащими руками он открыл дверцу патрульной машины и вынул рацию.
Его коллега тоже безотрывно таращился на дорогу. Когда он заговорил, в его голосе слышалась тревога.
– Бог мой, ты видел? Неужели это кирка?
– Похоже на то, – ответил полицейский постарше, изо всех сил стараясь, чтобы его слова звучали уверенно и спокойно. – Пойди подними ее. Возможно, она понадобится нам как вещественное доказательство, да и потом, ее нельзя там оставлять.
– Как думаешь, что происходит?
– Чутье подсказывает мне, что этот пикап не просто так куда-то торопится… тут что-то не так. – Он включил рацию. – Дежурный Два-три-шесть, диспетчер, прием!
– Говорите, Два-три-шесть.
– Пикап «шевроле». Нарушение скорости. Может представлять опасность.
– Другие пассажиры есть?
– Так точно. – Слова застревали у него в глотке. – Подозрительный груз – четыре человека в кузове. Направляются в Килиос.
– Килиос? Подтвердите.
Полицейский еще раз продиктовал описание и место, а потом подождал, пока диспетчер не передаст информацию другим местным подразделениям.
Когда треск автомобильной рации затих, полицейский помоложе произнес:
– Почему Килиос? Там в такое позднее время совершенно нечего делать. Сонный старинный городок.
– Возможно, они собрались на пляж. Кто знает, может, у них вечеринка при свете луны.
– Вечеринка при свете луны… – повторил полицейский помоложе, в его голосе сквозила легкая зависть.
– А может, они направляются на это паршивое кладбище.
– Какое кладбище?
– А-а, ты его не знаешь. Странное, жутковатое место у моря. Рядом со старой крепостью, – задумчиво произнес в ответ полицейский постарше. – Как-то поздно ночью, много лет назад, мы преследовали одного мерзавца, и эта сволочь побежала на кладбище. Я бежал за ним – боже, как я был наивен! В темноте я обо что-то споткнулся. Может, корень дерева, а может, бедренная кость. Я даже боялся разглядывать. Просто поковылял дальше. Потом услышал что-то впереди – тихий, глубокий стон. Я не сомневался, что это не человек, однако на животное тоже было не похоже. Я развернулся и помчался обратно, откуда пришел. И потом – готов поклясться на Коране! – этот звук стал меня преследовать. В воздухе ощущался странный тухлый запах. Никогда в жизни мне еще не было так страшно. Мне удалось выбраться оттуда, но на следующий день жена спросила меня: «Что ты делал прошлой ночью? Твоя одежда отвратительно пахнет!»
– Ого, ужас какой! Я не знал.
– Ага, ну, считай, что тебе повезло, – кивнув, ответил полицейский постарше. – Это одно из тех мест, о которых лучше не знать. Только про́клятые оказываются на Кимсэсизлер-Мезарлыи. Только обреченные.
Обреченные
Примерно в часе езды от центра Стамбула, на берегу Черного моря, стоит старая греческая рыболовецкая деревушка под названием Килиос, знаменитая своими пляжами с мелким песком, маленькими гостиничками, отвесными скалами и средневековой крепостью, которая не однажды успешно отражала нападения. За долгие века многие приходили сюда и уходили, оставляя после себя песни, молитвы и проклятия: византийцы, крестоносцы, генуэзцы, корсары, османцы, донские казаки и – совсем ненадолго – русские.
Теперь уже никто этого не помнит. Песок, из-за которого эта местность получила свое греческое имя – Килия, – засыпал и стер все, заменив останки прошлого аккуратным забвением. Теперь вся прибрежная полоса стала популярным местом отдыха туристов, эмигрантов и местных. Здесь все было на контрастах – частные и общественные пляжи, женщины в бикини и женщины в хиджабах, семейные пикники на пледе – и проезжающие мимо велосипедисты, ряды дорогих вилл, затесавшихся между дешевым жильем, густые рощи из дубов, елей и буков – и асфальтовые парковки.
Море в Килиосе довольно-таки бурное. Разрывное течение и сильные волны каждый год топили по нескольку человек – их тела из воды вылавливали спасатели на резиновых лодках. Сложно было сказать, от чего именно они погибали – от того ли, что заплывали за буйки, из-за собственной самоуверенности или из-за того, что подводное течение затянуло их в свои объятия, словно нежная колыбельная. Отдыхающие прямо с берега наблюдали за развитием очередного трагического происшествия. Прикрывая глаза от солнца, глядя в бинокли, они устремляли взоры в одну точку, словно их кто-то заколдовал. Когда они возобновляли разговор, то делали это с воодушевлением, словно компаньоны, обсуждающие общее приключение, однако длилось это всего несколько минут. В конце концов отдыхающие возвращались к своим шезлонгам и лежакам. Некоторое время на их лицах оставалось неуверенное выражение, словно они раздумывали, не поехать ли еще куда-нибудь – на какой-нибудь другой пляж с таким же золотистым песком, где ветер дует потише, а море ведет себя спокойнее. Однако место это было прекрасно в других отношениях: доступные цены, хорошие рестораны, щадящая погода и невероятно красивые виды; да и вообще, только Богу известно, как давно им пора наконец отдохнуть. Пусть никто никогда не говорил об этом вслух, а многие и про себя вряд ли в этом признавались, в какой-то степени они даже презирали погибших за то, что те осмелились утонуть на курорте. Это казалось поступком крайне эгоистичным. Ведь они работали в поте лица целый год, копили деньги, смирялись с капризами начальников, сдерживали гордость и гнев и в минуты отчаяния мечтали об отдыхе на солнышке. Так что отпускники оставались тут. Когда им хотелось охладиться, они быстро окунались в воду, отгоняя неотвязные мысли о том, что всего несколько минут назад какой-то бедолага встретил здесь свою смерть.
То и дело в этих водах опрокидывалась лодка с беженцами. Их тела доставали из моря и складывали рядами, и тут же собирались журналисты, пишущие свои статьи. Затем тела складывали в грузовики-холодильники, в которых обычно возят мороженое или рыбу, и отвозили в специальное место захоронения – на Кимсэсизлер-Мезарлыи. Афганцы, сирийцы, иракцы, сомалийцы, эфиопы, суданцы, нигерийцы, ливанцы, иранцы, пакистанцы – все они были похоронены очень далеко от места своего рождения и весьма беспорядочно, там, где нашлось место. Со всех сторон они были окружены турецкими подданными, которые, хотя и не были ни беженцами, ни нелегальными мигрантами, оказались совершенно чужими на собственной земле. Вот так и существовало в Килиосе место захоронения, о котором не знали ни туристы, ни многие местные, единственное в своем роде. Оно предназначалось для трех видов мертвецов: ненужных, никчемных и неизвестных.
Поросшее полынью, крапивой и васильками и огороженное деревянным забором, в котором не хватало столбиков, а проволока провисала, это было самое своеобразное кладбище Стамбула. Сюда приходили не многие, если вообще приходили. Даже бывалые расхитители могил обходили его за версту, опасаясь проклятия про́клятых. Беспокоить мертвых и без того опасно, а уж беспокоить и обреченных, и мертвых одновременно – явная попытка навлечь на себя несчастья.
Почти все, кого предали земле на Кимсэсизлер-Мезарлыи, в том или ином смысле были изгоями. Многих изгоняли семьи, деревни или общества в целом. Наркоманы, алкоголики, игроки, мелкие преступники, бездомные, сбежавшие, разного рода отбросы, пропавшие без вести, душевнобольные, отверженные, незамужние матери, проститутки, сутенеры, трансвеститы, больные СПИДом… Никому не нужные. Отщепенцы. Прокаженные.
Среди обитателей кладбища попадались также хладнокровные душегубы, серийные убийцы, террористы-смертники и сексуальные маньяки и, как это ни поразительно, их жертвы. Мерзких и добрых, жестоких и милосердных – всех закапывали на два метра, бок о бок, один унылый ряд за другим. На большинстве могил не было даже самого простого надгробия. Ни имени, ни даты рождения. Лишь грубо отесанная доска с номером, а иногда не было даже ее – всего-навсего ржавая жестяная табличка. И где-то в этом беспорядке, среди сотен и сотен неухоженных могил, была одна, свежевыкопанная.