Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 18)

В тот день никто из них еще не знал, что это последний раз, когда Лейла или иной член семьи сможет читать газеты вслух. Мир менялся, а с ним и баба́. После ухода шейха в мир иной баба́ искал себе нового духовного наставника. Ранней весной он начал посещать зикры тариката, находящегося на окраине Вана. Тамошний наставник был суровым человеком с глазами цвета сушеной травы, да к тому же на несколько десятков лет моложе. Несмотря на то что тарикат корнями уходил в освященный веками суфизм и мистические учения о любви, мире и самоуничижении, в наши дни он стал средоточием жестокости, фанатизма и высокомерия. Джихад, который когда-то считали пожизненной борьбой с собственным «я», теперь означал лишь борьбу с неверными, а неверные были повсюду.

«Как можно разделить государство и религию, когда это один и тот же ислам?» – вопрошал наставник.

Возможно, этот искусственный дуализм подходит западникам, аморальным и пьющим, но только не жителям Востока, ведь они любят, когда Бог ведет их, что бы они ни делали. Секуляризм – еще одно название для царства шайтана. Члены тариката будут биться с ним каждой частичкой своего существа и в итоге положат конец этому созданному людьми режиму и снова введут богоданное право.

С этой целью каждый член должен открыть дорогу божьему труду, начав со своей собственной семьи, посоветовал наставник. Они должны были убедиться, что их семьи – жены и дети – живут в соответствии со святыми учениями.

Вот так и начал баба́ вести священную войну в собственном доме. Сначала он учредил новые правила. Теперь Лейле нельзя было ходить в дом к Даме Фармацевту и смотреть там телевизор. С этих пор ей велено было воздерживаться от чтения любых статей, особенно избегать тем алла франга, включая популярный журнал «Хаят», на обложке которого каждый месяц публиковали новые фотографии актрис. Конкурсы песни и красоты, а также спортивные соревнования были объявлены аморальными. Фигуристки в тонких юбчонках все поголовно оказались грешницами. Пловчихи и гимнастки в облегающей форме провоцировали похотливые мысли у набожных мужчин.

– Все эти девицы дергаются туда-сюда, и они совсем голые!

– Но тебе же нравился спорт, – напомнила ему Лейла.

– Я сбился с пути истинного, – ответил баба́. – Но теперь у меня открылись глаза. Аллах не хотел, чтобы я заблудился в глуши.

Лейла знать не знала, о какой глуши все время толкует ее отец. Они жили в городе. Пусть не в огромном, но все же в городе.

– Я оказываю тебе услугу. В один прекрасный день ты будешь мне благодарна, – говаривал баба́, когда они вдвоем сидели за кухонным столом со стопкой религиозных брошюр посередине.

Каждые несколько дней тихим горестным голосом, которым она обычно произносила молитвы, мама напоминала Лейле, что пришла пора покрывать волосы. Время уже пришло. Им нужно вместе сходить на базар и выбрать лучшую ткань, как они однажды уже решили, правда Лейла теперь не была согласна с этим уговором. Она не только отказывалась носить платок на голове, но и обращалась со своим телом как с манекеном, который можно одевать и раскрашивать, как ее душе угодно. Она осветляла свои волосы и брови лимоном и ромашковым чаем, а когда все лимоны и чай с кухни таинственно испарились, принялась за мамину хну. Если нельзя стать блондинкой, почему бы не превратиться в рыжую? Мама втайне избавилась и от всей хны, что была в доме.

Как-то раз по пути в школу Лейла увидела курдскую женщину с традиционной татуировкой на подбородке и, вдохновившись, на следующей неделе изобразила себе черную розу прямо над правой щиколоткой. Чернила для татуировок делали по формуле, которую местные народы знали несколько веков: сажа из костра, жидкость из желчного пузыря горной козы, олений жир и несколько капель грудного молока. От каждого укола иголки она немного морщилась, однако боль пережила и даже почувствовала себя до странности живой с сотней заноз под кожей.

Лейла украшала свои тетради изображениями известных певиц, пусть даже баба́ сказал, что музыка, особенно западная, – это харам, то есть нечто запрещенное исламскими законами. Из-за того, что он это сказал, не оставляя простора для компромисса, Лейла стала слушать одну лишь западную музыку. Следить за чартами европейских и американских синглов было чрезвычайно сложно в таком удаленном и глухом мире, но она отлавливала все, что могла. Особенно ей нравился Элвис Пресли, который со своей печальной красотой больше походил на турка, ласкового и знакомого, чем на американца.

Ее тело быстро менялось. Волосы под мышками, темный участочек между ног, новая кожа, новые запахи, новые эмоции. Груди стали чужачками – две выскочки, задравшие носы. Каждый день Лейла рассматривала в зеркале свое лицо с любопытством, которое нервировало ее саму: будто бы ожидая, что в нем она увидит кого-то другого. При любой возможности она пользовалась косметикой, оставляла волосы распущенными, вместо того чтобы плести аккуратные косички, носила узкие юбки, когда могла, и совсем недавно втихаря начала курить, воруя у мамы мешочки с табаком. В классе друзей у нее не было. Соученики считали ее либо странной, либо пугающей – так сразу и не скажешь. Они сплетничали о ней тихими, но вполне слышными ей голосами, называя паршивой овцой. Лейлу это не тревожило: она так и так избегала их, особенно броских девочек с их осуждающими взглядами и резкими замечаниями. Оценки у нее были плохими. Казалось, баба́ это не трогает. Вскоре дочка выйдет замуж и обзаведется семьей. Он не ожидал, что Лейла станет образцовой ученицей, а хотел лишь, чтобы она была хорошей девочкой, скромницей.

По сию пору единственным школьным другом Лейлы был сын Дамы Фармацевта. Их дружба прошла проверку временем, словно оливковое дерево, которое становится крепче с годами. Робкий и молчаливый по натуре, Синан умел обходиться с числами и всегда получал по математике самые высокие баллы. У него тоже не было друзей – в самоуверенности он никогда не смог бы догнать своих однокашников. В присутствии доминирующих личностей – классного руководителя, директора и тем более собственной мамы – он обычно хранил молчание и уходил в себя. А вот с Лейлой все было иначе. Когда они оставались вдвоем, Синан говорил без умолку полным оживления голосом. В школе они всегда отыскивали друг друга в обед и во время перемен. Вдвоем они сидели в уголке, пока другие девочки собирались в группы и прыгали через веревочку, а мальчики играли в футбол или шарики. Они говорили до бесконечности, не обращая внимания на неодобрительные взгляды, ведь в этом городе представители разных полов строго держались отведенных им мест.

Синан прочитал все, что мог, о Первой и Второй мировых войнах: названия сражений, даты бомбардировок, герои партизанского движения… Он удерживал в памяти огромное количество сведений о цеппелинах и немецком графе, именем которого назвали эти дирижабли. Лейле нравилось слушать, когда он рассказывал о них с такой страстью, что она почти представляла плывущий над головой дирижабль – его мощная цилиндрическая тень словно касалась минаретов и куполов, направляя свой путь к великому озеру.

– Когда-нибудь и ты что-то изобретешь, – сказала Лейла.

– Я?

– Да, и даже получше, чем немецкий граф, потому что его изобретение убивало людей. Твое же будет помогать им. Я уверена, ты сделаешь что-нибудь по-настоящему удивительное.

Только она и считала, что он способен на нечто экстраординарное.

Синан особенно интересовался кодами и их взломом. Его глаза сияли от восторга, когда он говорил о секретных радиопередачах партизан во время войны, их он называл саботажными трансляциями. Содержание не особенно его волновало – он восхищался могуществом радио, непоколебимым оптимизмом чьего-то безвестного голоса, вещавшего в пустоту, надеясь, что где-то есть заинтересованные слушатели.

Баба́ знать не знал, что именно этот мальчик продолжает снабжать Лейлу книгами, журналами и газетами, которые ей теперь не позволялось читать дома. Из них она узнала, что в Англии был сильный мороз, что женщины в Иране получили право голоса и что американцам во Вьетнаме приходится туго.

– Эти подпольные радиопередачи, о которых ты все время рассказываешь мне… – начала Лейла, когда они с Синаном сидели под единственным деревом на игровой площадке. – Я тут подумала: ведь ты как они. Благодаря тебе я знаю, что происходит в мире.

Лицо мальчика радостно вспыхнуло.

– Я твое саботажное радио!

Зазвенел звонок, оповещающий о том, что пора возвращаться в класс. Вставая и отряхиваясь, Лейла объявила:

– Возможно, тебя следует называть Саботаж Синан.

– Серьезно? Мне нравится!

Вот так единственный сын единственной женщины-фармацевта в городе заработал прозвище Саботаж. Мальчик, который однажды, спустя недолгое время после побега Лейлы из дома, последует за ней из Вана в Стамбул, в город, где в итоге оказываются все недовольные и все мечтатели.

Шесть минут

Спустя шесть минут после того, как ее сердце перестало биться, Лейла достала из своего архива запах дровяной печи. 2 июня 1963 года. Женился старший сын дяди. Его невеста происходила из семьи, разбогатевшей торговлей на Шелковом пути. Эта торговля, как многие в этом регионе знали, но предпочитали при чужаках не рассказывать, включала не только шелк и специи, но еще и опиум. От Анатолии до Пакистана, от Афганистана до Бирмы опийный мак рос в огромных количествах, покачиваясь на легком ветерке, его яркие цветы строптиво выделялись на фоне засушливого пейзажа. Молочного цвета жидкость выделялась из семянок – одна магическая капля за другой, – и пока фермеры продолжали прозябать в бедности, другие сколачивали состояния.